Художникъ слѣдилъ за жизнью Кончи изъ минуты въ минуту, какъ будто она протекала на его глазахъ. Графиня писала ему про Дарвина, скрывая подъ этимъ прозвищемъ имя Монтеверде, жаловалась на его холодность, равнодушіе и снисходительно-сострадательный тонъ, которымъ онъ отвѣчалъ на ея страстныя ласки. «Ахъ, маэстро, я очень несчастна!» Иной разъ тонъ писемъ былъ самый оптимистическій. Графиня торжествовала, и художникъ читалъ между строчками о ея восторгѣ и догадывался о ея упоеніи минутами счастья, въ собственномъ домѣ, гдѣ она дерзко пренебрегала присутствіемъ слѣпого графа. И она разсказывала художнику обо всемъ съ безстыднымъ и отчаяннымъ довѣріемъ, словно онъ не былъ мужчиною и не могъ чувствовать ни малѣйшаго волненія отъ этихъ писемъ.
Въ послѣднихъ письмахъ Конча была внѣ себя отъ радости, Графъ находился въ Санъ-Себастіанѣ, чтобы попрощаться съ королемъ, исполняя высокую политическую миссію. Хотя онъ не былъ очень близокъ ко двору, его избрали въ качествѣ представителя высшей испанской аристократіи, чтрбы отвезти орденъ Золотого Руна какому-то князьку въ одно изъ самыхъ мелкихъ нѣмецкихъ государствъ. Бѣдный старикъ, не добившійся этого великолѣпнаго ордена для себя, находилъ утѣшеніе въ томъ, что везъ его другому съ большою торжественносгью. Реновалесъ чуялъ во всемъ этомъ руку графини. Письма ея сіяли счастьемъ. Она оставалась одна съ Дарвиномъ, такъ какъ старый графъ долженъ былъ долго пробыть за границей, и могла жить съ докторомъ, какъ мужъ съ женою, безъ всякаго риска и опасеній!
Реновалесъ читалъ эти письма только изъ любопытства; они не производили на него теперь глубокаго и продолжительнаго впечатлѣнія. Онъ привыкъ къ положенію довѣреннаго лица графини; страстныя чувства его къ ней охладѣли отъ откровенности этой женщины, повѣрявшей ему всѣ свои тайны. Единственное, чего онъ не зналъ въ ней еще лично, было ея тѣло; внутреннюю же жизнь ея онъ зналъ, какъ ни одинъ изъ ея любовниковъ. и она начинала уже надоѣдать ему. Отсутствіе графини и разстояніе наполняли его душу холоднымъ спокойствіемъ. По прочтеніи этихъ писемъ, онъ думалъ всегда одно и тоже: «Экая сумасшедшая! Что мнѣ за дѣло до ея секретовъ!»
Цѣлую недѣлю не получалъ онъ уже писемъ изъ Біаррица. Въ газетахъ писалось о путешествіи уважаемаго графа де-Альберка. Онъ находился уже въ Германіи, со всею своею свитою, готовясь нацѣпить благороднаго агнца на грудь князя. Реновалесъ хитро улыбался, но безъ зависти или волненія, при мысли о долгомъ молчаніи графини. Одиночество причинило ей, очевидно, много заботъ.
Но вдругъ, однажды вечеромъ, онъ получилъ отъ нея вѣсть самымъ неожиданнымъ образомъ. Онъ выходилъ подъ вечеръ изъ дому, чтобы прогуляться надъ Ипподромомъ вдоль канала и полюбоваться Мадридомъ съ этого возвышенія, когда у самой рѣшетки посыльный мальчикъ въ красномъ плащѣ подалъ ему письмо. Художникъ изумился, узнавъ почеркъ Кончи. Письмо состояло изъ четырехъ строчекъ, написанныхъ наспѣхъ нервною рукою. Конча только что пріѣхала съ горничною Мэри съ курьерскимъ поѣздомъ изъ Франціи и была одна дома. «Пріѣзжайте скорѣе… бросьте все… Серьезныя новости… я умираю!» И маэстро помчался къ ней, несмотря на то, что эта вѣсть о смерти не произвела на него сильнаго впечатлѣнія. Онъ привыкъ къ преувеличеніямъ графини и понималъ, что дѣло не можетъ-быть такъ страшно.
Въ роскошномъ домѣ графа де-Альберка царили пустота, полумракъ и пыльная атмосфера, какъ въ заброшенныхъ зданіяхъ. Изъ прислуги остался при домѣ только швейцаръ. У лѣстницы играли его дѣти, какъ будто не зная еще о пріѣздѣ хозяйки. Мебель была въ чехлахъ, лампы закутаны тряпками, бронза и зеркала глядѣли тускло подъ слоемъ пыли. Мэри открыла Реновалесу дверь и провела ero по темнымъ гостинымъ съ затхлою атмосферою и запертыми балконами; драпировки были всюду сняты, жалюзи спущены, и свѣтъ проникалъ только въ щелки.
Въ одной комнатѣ онъ наткнулся на нѣсколько неразобранныхъ сундуковъ, забытыхъ, очевидно, въ суматохѣ.
Въ концѣ этого путешествія, чуть ли не ощупью, по пустынному дому, Реновалесъ увидѣлъ пятно свѣта; это была дверь спальни графини, единственной комнаты, освѣщенной косыми лучами заходящаго солнца. Конча сидѣла у окна въ креслѣ, нахмуривъ брови. Глаза ея, блестѣвшіе въ угасавшемъ свѣтѣ, были устремлены вдаль.