Увидя художника, она порывисто вскочила съ кресла, протянула руки и побѣжала къ нему, словно ища помощи.
– Маріано! Маэстро! Онъ уѣхалъ… онъ бросилъ меня навсегда.
Она стонала, хваталась за него, прижимаясь головою къ его плечу и орошая его бороду слезами, стекавшими капля по каплѣ по ея щекамъ.
Реновалесъ былъ такъ пораженъ, что нѣжно оттолкнулъ ее и усадилъ вь кресло.
– Но кто уѣхалъ? Кто же это? Дарвинъ?
Да, именно онъ. Все кончилось. Графиня еле говорила. Слова ея прерывались судорожными рыданіями. Она дрожала всѣмъ тѣломъ отъ оскорбленной гордости. Онъ уѣхалъ въ разгарѣ счастья, когда она воображала, что держитъ его крѣпче, чѣмъ когда-либо, и когда они наслаждались впервые полною свободою. Она надоѣла важному сеньору; онъ еще любилъ ее, – стояло въ его письмѣ, – но жаждалъ свободы для продолженія научныхъ занятій. Онъ былъ пресыщенъ ея любовью, благодаренъ за всю ея доброту, но бѣжалъ, чтобы скрыться за границей и быть великимъ человѣкомъ, не думая больше о женщинахъ. Такъ писалъ онъ въ своемъ прощальномъ письмѣ. Но это ложь, сплошная ложь! Она догадывалась объ истинномъ положеніи вещей. Этотъ гадкій человѣкъ удралъ съ одной кокоткой, съ которой не сводилъ глазъ на плажѣ въ Біаррицѣ.
Это была безобразная ломака и каналья, которая сводила, вѣроятно, мужчинъ съ ума тайными прелестями грѣха. Приличныя женщины надоѣдали этому господину! Онъ считалъ себя, повидимому, также обиженнымъ тѣмъ, что ей не удалось добиться для него каѳедры и провести его въ парламентъ. Господи, неужели же она виновата въ этихъ неудачахъ? Она сдѣлала, вѣдь, все, что возможно.
– Ахъ, Маріано, мнѣ кажется, что я умираю. Это не любовь; я перестала любить его, я его ненавижу! Я взбѣшена, возмущена, мнѣ хотѣлось бы схватить этого подлеца, задушить его. Стоило безумствовать изъ-за него! Господи, гдѣ у меня были глаза?
Когда она увидѣла себя брошенной, ее охватило одно страстное, бѣшеное желаніе – броситься къ вѣрному другу, къ совѣтнику, къ брату, поѣхать въ Мадридъ къ Реновалесу и разсказать ему все, все рѣшительно! Она испытывала потребность исповѣдаться ему, сообщить даже нѣкоторые секреты, при одномъ воспоминаніи о которыхъ краска стыда заливала ей лицо.
Никто на свѣтѣ не любилъ ее безкорыстно, никто, кромѣ маэстро. И она пріѣхала къ нему за утѣшеніемъ и защитою, какъ будто осталась одна въ пустынѣ, во мракѣ ночи.
Эта потребность въ защитѣ еще болѣе усилилась въ присутствіи художника. Конча снова бросилась ему на шею, истерично рыдая, точно ее окружала опасность.
– Маэстро, только вы у меня остались. Маріано, вы – моя жизнь. Вы не бросите меня никогда? Вы всегда будете мнѣ братомъ?
Реновалесъ былъ ошеломленъ этой бурной сценой и возбужденіемъ женщины, которая прежде отталкивала его, а теперь вѣшалась ему на шею и не выпускала изъ своихъ объятій, несмотря на его старанія высвободиться. Онъ же оставался довольно холоднымъ. Его оскорбляло гордое отчаяніе графини, вызванное въ ней не имъ, а другимъ человѣкомъ.
Давно желанная женщина пришла къ нему сама, истерично отдавалась ему, жаждала, казалось, поглотить его, не отдавая себѣ отчета въ своихъ поступкахъ и дѣйствуя безсознательно, въ ненормальномъ возбужденіи. Но художникъ отступалъ въ неожиданномъ страхѣ, колеблясь и труся; ему было больно, что мечты его осуществлялись не естественнымъ путемъ, а подъ вліяніемъ разочарованія и оскорбленнаго самолюбія.
Конча прижималась къ нему, ища защиты въ его крупномъ тѣлѣ.
– Маэстро! Другъ мой! He покидайте меня! Вы – добрый человѣкъ!
Она закрывала глаза, цѣиовала его въ мускулистую шею, поднимала влажный взглядъ и искала въ полумракѣ его лицо. Они почти не видѣли другъ друга; въ комнатѣ царилъ таинственный полумракъ, предметы стушевывались, точно во снѣ. Это была такая же опасная обстановка, какъ въ тотъ памятный день въ мастерсксй.
Но вдругъ графиня отступила въ ужасѣ, убѣгая огъ маэстро, спасаясь въ самыхъ темныхъ углахъ и ускользая отъ его жадныхъ рукъ.
– Нѣтъ, это нѣть! Это принесетъ намъ одно несчастье! Мы будемъ друзьями… и только, друзьями навѣки!
Голосъ ея звучалъ искренно, но слабо и устало, какъ у несчастной жертвы, которая сопротивляется и пытается защитить себя, выбившись изъ силъ. Художникъ же, во мракѣ комнаты, чувствовалъ животное удовлетвореніе первобытнаго воина, который изголодался во время длиннаго похода по пустынѣ и насыщается обиліемъ всѣхъ прелестей вь завоеванномъ городѣ, дико рыча отъ удовольствія.