Когда онъ пришелъ въ себя, было уже поздно. Свѣтъ уличныхъ фонарей проникалъ въ комнату въ видѣ красноватыхъ и далекихъ отблесковъ.
Холодная дрожь пробѣжала по тѣлу художника, какъ будто онъ вышелъ изъ душистой и тихо шепчущей волны. Онъ не сознавалъ времени и чувствовалъ себя слабымъ и подавленнымъ, словно ребенокъ послѣ гадкаго поступка.
Конча охала и вздыхала. Какое безуміе! Все это произошло противъ ея воли; она предчувствовала крупныя непріятности. Къ мирному спокойствію, позволявшему ей неподвижно лежать и наслаждаться сознаніемъ принесенной жертвы, примѣшивался нѣкоторый страхъ.
Она первая вполнѣ овладѣла собою. На блестящемъ фонѣ окна появился ея силуэтъ. Она подозвала къ себѣ художника, который былъ сконфуженъ и не выходилъ изъ темнаго угла.
– Наконецъ-то… Это должно было свершиться, – произнесла она твердымъ голосомъ. – Это была опасная игра; она не могла кончиться иначе. Теперь я понимаю, что любила тебя, что ты – единственный, котораго я могу любить.
Реновалесъ подошелъ къ ней. Ихъ фигуры образовали одинъ общій силуэтъ на блестящемъ фонѣ окна, крѣпко обнявшись, точно онѣ желали слиться во едино.
Руки ея нѣжно раздвинули прядки волосъ на лбу художника… Она поглядѣла на него съ упоеніемъ, затѣмъ нѣжно и безконечно ласково поцѣловала въ губы, шепча тихимъ голосомъ:
– Маріанито, радость души моей… Я люблю, я обожаю тебя. Я буду твоей рабынею… He бросай меня никогда… Я вернусь къ тебѣ на колѣняхъ… Ты не знаешь, какъ я буду любить тебя. Ты не избавишься теперь отъ меня, ты самъ этого пожелалъ… художникъ мой ненаглядный… чудный мой уродъ… великанъ… кумиръ мой.
V
Однажды вечеромъ, въ концѣ октября, Реновалесъ замѣтилъ въ своемъ пріятелѣ Котонерѣ нѣкоторое безпокойство.
Маэстро часто шутилъ съ нимъ, разспрашивая о работахъ по реставрированію картинъ въ старомъ соборѣ. Котонеръ вернулся оттуда пополнѣвшимъ и веселымъ, нагулявъ себѣ немножко поповскаго жиру. Реновалесъ увѣрялъ, что другъ привезъ съ собою все здоровье канониковъ. Столъ епископа съ обиліемъ роскошныхъ блюдъ былъ для Котонера пріятнымъ воспоминаніемъ. У него текли слюнки, когда онъ описывалъ этотъ столъ и расхваливалъ добрыхъ священниковъ, которые, подобно ему, не знали никакихъ страстей и наслажденій, кромѣ тонкихъ кушаній. Реновалесъ хохоталъ, представляя себѣ простодушныхъ попиковъ, которые собирались днемъ послѣ службы у лѣсовъ художника, передъ картинами, восторгаясь его работою, и почтительныхъ прислужниковъ и прочихъ духовныхъ лицъ, которые не сводили глазъ съ устъ дона Хосе и поражались простотѣ художника – пріятеля кардиналовъ, – выучившагося живописи въ самомъ Римѣ.
Увидя его въ этотъ день послѣ завтрака серьезнымъ и молчаливымъ, Реновалесъ поинтересовался причиною зтого настроенія. Можетъ быть, его работою были недовольны? Или деньги всѣ вышли?… Котонеръ отрицательно покачалъ головою. Его собственныя дѣла шли хорошо. Онъ былъ озабоченъ состояніемъ Хосефины. Развѣ Реновалесъ ничего не видитъ?
Маэстро пожалъ плечами. У Хосефины ничего новаго – все только неврастенія, сахарная болѣзнь и другія хроническія страданія, отъ которыхъ она не желала лѣчиться, не слушая врачей. Она еще ослабѣла за послѣднее время, но нервы ея были, повидимому, спокойнѣе; она меньше плакала и упорно молчала, желая только сидѣть въ одиночествѣ гдѣ-нибудь въ углу, глядя передъ собою безсмысленнымъ взоромъ.
Котонеръ снова покачалъ головою. Его не удивлялъ оптимизмъ Реновалеса.
– Ты ведешь нехорошій образъ жизни, Маріано. Ты измѣнился за время моего путешествія. Я не узнаю тебя. Прежде ты не могъ жить безъ работы, а теперь ты цѣлыми недѣлями не берешь кисти въ руки. Ты куришь, поешь, ходишь взадъ и впередъ по мастерской и вдругъ срываешься съ мѣста, уходишь изъ дому и отправляешься… я-то знаю куда, и жена твоя подозрѣваетъ, навѣрно. Очень уже ты много развлекаешься, маэстро! А до всего остального тебѣ дѣла нѣтъ! Но, голубчикъ, спустись съ облаковъ, оглядись кругомъ, имѣй же состраданіе.
Добрый Котонеръ искренно возмущался жизнью друга; тотъ нервничалъ, внезапно уходилъ изъ дому и возвращался разсѣянный, со слабою улыбкою на губахъ и мутнымъ взоромъ, точно наслаждался мысленно чудными воспоминаніями.
Старый художникъ былъ очень озабоченъ упадкомъ силъ у Хосефины. Она страдала отъ страшнаго, прогрессирующаго истощенія, хотя организмъ ея, измученный долголѣтними страданіями, былъ, кажется, и безъ того уже истощенъ до послѣдней степени. Бѣдная женщина кашляла, и этотъ кашель не сухой, но мучительный и разнообразный, безпокоилъ Котонера.