– Надо непремѣнно пригласить врачей еще разъ.
– Пригласить врачей! – воскликнулъ Реновалесъ. – А къ чему, спрашивается? У насъ перебывалъ цѣлый медицинскій факультетъ, и все безъ толку. Она не слушается, ничего не исполняетъ, навѣрно, чтобы злить меня и дѣлать мнѣ наперекоръ. Нечего безпокоиться; ты не знаешь ея. Несмотря на всю ея слабость и чахлость, она проживетъ дольше тебя и меня.
Голосъ его дрожалъ отъ гнѣва, какъ-будто его злила тяжелая атмосфера дома, гдѣ онъ не зналъ иныхъ развлеченій кромѣ пріятныхъ впечатлѣній, приносимыхъ извнѣ.
Но Котонеръ настоялъ на томъ, чтобы онъ пригласилъ одного своего пріятеля врача.
Хосефина разсердилась, догадавшись объ опасеніяхъ, внушаемыхъ ея здоровьемъ. Она чувствовала себя хорошо. Все ея нездоровье состояло въ пустяшной простудѣ изъ-за перемѣны погоды. И въ глазахъ ея свѣтился оскорбительтельный упрекъ мужу за вниманіе, въ которомъ она видѣла одно лицемѣріе.
Когда, послѣ внимательнаго осмотра больной, врачъ и художникъ заперлись наединѣ въ кабинетѣ, докторъ помолчалъ въ нерѣшимости, словно боялся высказать свои мысли. Онъ не могъ сказать ничего опредѣленнаго; съ этимъ истощеннымъ организмомъ легко можно было ошибиться, такъ какъ жизиь теплилась въ немъ лишь чудомъ… Затѣмъ онъ обратился къ обычному уклончивому средству… Надо увезти больную изъ Мадрида… перемѣнить обстановку… дать ей подышать чистымъ воздухомъ.
Реновалесъ запротестовалъ. Куда же ѣхать въ началѣ зимы, когда она захотѣла вернуться домой даже лѣтомъ! Докторъ пожалъ плечами и написалъ рецептъ; видно было, что онъ прописываетъ лѣкарство только, чтобы не уйти безслѣдно. Онъ объяснилъ мужу нѣсколько симптомовъ для наблюденія ихъ въ больной и ушелъ, снова пожавъ плечами въ знакъ колебанія и безсилія.
– Да, почемъ знать! Можетъ-быть!.. Въ организмѣ человѣческомъ происходитъ иногда реакція, появіяется поразительная сила для борьбы съ болѣзнью.
Эти загадочныя слова утѣшенія испугали Реновалеса, Онъ сталъ слѣдить за женою потихоньку, прислушиваясь къ ея кашлю и внимательно приглядываясь къ больной, когда она не смотрѣла. Они устроили себѣ теперь отдѣльныя спальни. Послѣ свадьбы Милиты отецъ занялъ комнату дочери. Они разорвали рабскія узы, переставъ спать на одной постели и мучить другъ друга. Реновалесъ старался сгладить эту отчужденность, входя по утрамъ въ комнату жены.
– Хорошо-ли ты спала? He надо ли тебѣ чего-нибудь?
Жена встрѣчала его угрюмымъ и враждебнымъ взоромъ.
– Ничего.
И произнеся этотъ лаконическій отвѣтъ, Хосефина повертывалась въ постели спиною къ нему, чтобы выказать свое презрѣніе.
Художникъ переносилъ враждебное отношеніе жены съ кроткою покорностью, считая такое поведеніе своимъ долгомъ. Она могла, вѣдь, умереть! Но возможность скорой смерти оставляла его вполнѣ равнодушнымъ; онъ даже сердился на себя, какъ-будто въ немъ было два разныхъ существа, и упрекалъ себя въ жестокости и въ ледяномъ равнодушіи къ больной.
Однажды вечеромъ, у графини де-Альберка, послѣ дерзкихъ минутъ счастья, которымъ они бросали, казалось, вызовъ миру и спокойствію вернувшагося изъ заграницы гранда, художникъ робко заговорилъ о женѣ.
– Я буду приходить теперь рѣже. He удивляйся этому. Хосефина очень больна.
– Очень? – спросила Конча.
И Реновалесъ узналъ въ искрѣ, вспыхнувшей въ ея взглядѣ, что-то знакомое – какое-то голубое сіяніе, мелькавшее передъ его глазами съ адскимъ блескомъ во мракѣ ночей и мучившее его совѣсть.
– Нѣтъ, надо надѣяться, что все обойдется. Я думаю, что опасности нѣтъ.
Онъ чувствовалъ потребность лгать и искалъ утѣшенія въ томъ, что легко отзывался о болѣзни, воображая, что сознательный самообманъ избавитъ его отъ безпокойства. Онъ лгалъ, чтобы оправдать себя въ своихъ глазахъ, дѣлая видъ, что не знаетъ всего причиненнаго имъ зла.
– Это пустяки, – говорилъ онъ дочери, которая была взволнована видомъ матери и проводила у нея всѣ ночи. – Простая простуда отъ перемѣны погоды. Это пройдетъ, какъ только настанетъ тепло.
Онъ велѣлъ топить всѣ печи въ домѣ; въ комнатахъ было невыносимо жарко. Онъ громко заявлялъ твердымъ голосомъ, что жена простудилась, а внутренній голосъ нашептывалъ ему: «Это ложь, она умираетъ. Она умираетъ, и ты это знаешь».
Симптомы, о которыхъ предупредилъ его врачъ, появлялись теперь одинъ за другимъ съ педантичною точностью, ведя за собою смерть. Въ началѣ Реновалесъ замѣчалъ только постоянную лихорадку; температура повышалась каждый вечеръ, прерываясь сильнымъ ознобомъ. Затѣмъ начался проливной потъ по ночамъ, отъ котораго простыни бывали совершенно мокры. У этого жалкаго тѣла, становившагося все болѣе хрупкимъ и тощимъ, какъ-будто огонь лихорадки пожиралъ послѣдніе остатки мускуловъ и жира, оставалась для защиты только кожа, которая тоже таяла отъ постояннаго пота. Кашель не давалъ ей покоя, нарушая тяжелыми хрипами тишину особняка; слабая фигурка металась, стараясь незамѣтно выкашлять то, что давило ей легкія. Больная жаловалась на постоянную боль въ нижней части груди. Дочь кормила ее, упрашивая, лаская и поднося ей ложку ко рту, точно ребенку; но больная возвращала пищу изъ-за кашля и тошноты, жалуясь на адскую жажду, которая жгла ей внутренности.