Мысли его уносились далеко. Тщетно стыдился онъ своей жестокости. Его околдовала, казалось, какая-то таинственная сила, уничтожавшая въ немъ раскаяніе. Онъ забывалъ о больной и спрашивалъ себя, что дѣлаетъ въ это время Конча; воображеніе рисовало ее обнаженною, въ минуты забвенія; онъ вспоминалъ ея слова, волненіе, ласки во время свиданій. Съ трудомъ отрываясь отъ этихъ мечтаній, онъ шелъ, точно искупляя грѣхи, къ двери спальни и прислушивался къ тяжелому дыханію больной. Лицо его было серьезно, но плакать онъ не могъ и тщетно старался изобразигь грусть на лицѣ.
Послѣ двухъ мѣсяцевъ болѣзни, Хосефинѣ стало тяжело лежать вѣ постели. Дочь поднимала ее, какъ перышко, и больная сидѣла въ креслѣ, крошечная, тщедушная, неузнаваемая; отъ лица ея остались только глазныя впадины и заострившійся носъ.
Котонеръ съ трудомъ сдерживалъ слезы при видѣ ея.
– Отъ нея ничего не осталось! – говорилъ онъ, уходя. – Никто не узналъ-бы ея теперь.
Тяжелый кашель отравлялъ больную. На губахъ показывалась бѣлая пѣна, которая застывала на углахъ рта. Глаза ея расширились и глядѣли какъ-то странно, словно видѣли больше, чѣмъ то, что окружало больную. О, эти глаза! Какой страхъ пробуждали они всегда въ Реновалесѣ!
Однажды вечеромъ они устремились на него съ выраженіемъ злобнаго упорства, которое приводило его всегда въ ужасъ. Эти глаза проникали въ его мозгъ и копались въ его мысляхъ.
Они были одни въ комнатѣ; Милита ушла домой, Котонеръ дремалъ на креслѣ въ мастерской. Больная выглядѣла въ этотъ вечеръ болѣе оживленною и словоохотливою и глядѣла съ нѣкоторымъ состраданіемъ на мужа, сидѣвшаго у ея постели.
Она умирала, она твердо знала, что умретъ. И послѣдній протестъ жизни, которой не хочется угаснуть, и страхъ передъ невѣдомымъ, вызвалъ слезы на ея глазахъ.
Реновалесъ шумно заспорилъ, желая скрыть свою ложь подъ громкимъ протестомъ. Что это она говоритъ о смерти? Она останется жива и проживетъ еще счастливо долгіе годы.
Хосефина ульбнулась, какъ-будто испытывала состраданіе къ нему. Она не обманывала себя; взоръ ея проникалъ глубже, чѣмъ его глаза; она чуяла то неосязаемое и невидимое, что окружало ее. И она заговорила слабымъ, но торжественнымъ голосомъ человѣка, который произноситъ послѣднія слова и въ послѣдній разъ изливаетъ душу.
– Я умру, Маріано, и раньше, чѣмъ ты думаешь… но позже, чѣмъ мнѣ хотѣлось. Я умру, и ты успокоишься наконецъ.
Онъ, онъ могъ желать ея смерти! Удивленіе и раскаяніе заставили его вскочить на ноги, возбужденно зажестикулировать и взволноваться такъ сильно, какъ-будто невидимыя руки грубо раздѣли его вдругъ.
– Хосефина, ты бредишь. Успокойся, ради Христа, не говори такихъ вещей.
Она улыбнулась, и лицо ея болѣзненно перекосилось; но оно сейчасъ же прояснилось, какъ у человѣка, который умираетъ въ полномъ сознаніи, безъ кошмаровъ и бреда. Она говорила съ искреннимъ, сверхчеловѣческимъ состраданіемъ, оборачиваясь назадъ на жалкую жизнь, покидая навсегда ея мутное теченіе, ступивъ уже одною ногою на берегъ вѣчнаго мрака, вѣчнаго мира.
– Мнѣ не хотѣлось умереть безъ того, чтобы не высказать тебѣ всего. Я умираю, зная все. He вскакивай… не протестуй. Ты знаешь мою власть надъ тобою. Много разъ видѣла я ужасъ въ твоихъ глазахъ при видѣ того, съ какою легкостью я читаю твои мысли… Давно уже убѣдилась я въ томъ, что все кончено между нами. Мы жили, какъ двѣ Божьихъ скотинки, ѣли вмѣстѣ, спали вмѣстѣ, помогали другъ другу по необходимости… но я заглядывала въ твой внутренній міръ, въ твое сердце… тамъ не было ничего, ни воспоминанія, ни искры любви. Я была для тебя женщиною, хорошею подругою, которая ведетъ хозяйство и избавляетъ тебя отъ мелкихъ жизненныхъ заботъ. Ты много работалъ, чтобы окружить меня комфортомъ, чтобы я была довольна и молчала, оставляя тебя въ покоѣ. Но любовь?.. Ея не было никогда. Многіе живутъ такъ, какъ мы… многіе, почти всѣ. Но я не могла; я воображала, что жизнь совсѣмъ не то. Мнѣ не жаль поэтому умирать… He выходи изъ себя, не кричи. Ты не виноватъ, мой бѣдный Маріано… Мы сдѣлали большую ошибку, поженившись.