Весь домъ обновился; онъ былъ похожъ на прежній, нз теперь все въ немъ было свѣжо и звучно, какъ въ только что выстроенномъ зданіи.
Внѣ мастерской ничто не напоминало Реновалесу объ умершей женѣ. Онъ не захотѣлъ войти въ ея спальню и даже не спросилъ, у кого ключъ отъ двери. Онъ спалъ въ комнатѣ дочери, на узенькой кровати Милиты, наслаждаясь своею скромною и простою жизнью въ этомъ роскошномъ, барскомъ особнякѣ.
Завтракалъ маэстро въ столовой на концѣ стола, покрытомъ салфеткою; роскошное убранство и громадные размѣры этой комнаты дѣйствовали на него подавляющимъ образомъ; все казалось ему теперь безполезнымъ и слишкомъ большимъ. Онъ разсѣянно глядѣлъ на кресло у камина, гдѣ часто сидѣла покойная. Это кресло съ удобными ручками, казалось, ждало возвращенія жалкой фигурки, дрожавшей, какъ птичка. Но художникъ не чувствовалъ ни малѣйшаго волненія. Онъ не могъ даже хорошенько возстановить въ памяти лица Хосефины. Оно мѣнялось столько разъ! Лучше всего онъ помнилъ маску скелета послѣднихъ дней, но эта вызывала въ немъ отвращеніе; онъ былъ такъ счастливъ и силенъ, что не желалъ портить настроенія печальными воспоминаніями.
Образъ Хосефины совершенно исчезъ изъ дому, улетучился навсегда, не оставивъ ни малѣйшаго слѣда на стѣнахъ, такъ часто служившихъ поддержкою для ея шатающагося тѣла, или на паркетѣ, еле чувствовавшемъ тяжесть ея слабыхъ ногъ. Хосефина была прочно забыта. А въ душѣ Реновалеса осталось отъ долгихъ лѣтъ брачной жизни только тяжелое чувство и непріятное воспоминаніе, побуждавшее его особенно глубоко наслаждаться прелестями новой жизни.
Первые дни въ одиночествѣ дома прошли для него въ глубокой и неизвѣданной доселѣ радости. Послѣ завтрака онъ растягивался въ мастерской на диванѣ и слѣдилъ за голубыми кольцами дыма сигары. Полная свобода! Онъ одинъ въ мірѣ! Жизнь лежала передъ нимъ безъ заботъ, безъ страха. Онъ могъ ходить, куда угодно, не опасаясь, что чьи-то глаза шпіонятъ за его поступками, или жестокіе упреки нарушатъ его душевный покой. Маленькая дверь мастерской, на которую онъ поглядывалъ преждесо страхомъ, не могла больше открываться и пропускать врага. Онъ могъ спокойно запереть ее и затвориться отъ всего міра, могъ открывать дверь и впустить къ себѣ если нравилось, бурную и шумную толпу; цѣлые батальоны голыхъ красавицъ, чтобы написать съ нихъ веселую вакханалію, или странныхъ баядерокъ съ черными глазами и обнаженнымъ животомъ, которыя танцовали бы плавно и страстно на коврахъ мастерской. Онъ могъ осуществить всѣ свои безсвязныя иллюзіи и чудовищную игру воображенія, все, о чемъ онъ мечталъ во времена рабства. Онъ не зналъ, конечно, гдѣ найти все это, да и не пытался искать. Съ него было достаточно увѣренности въ томъ, что онъ можетъ безпрепятственно осуществить свои мечты.
Это сознаніе полной свободы не только не толкало его на живую дѣятельность, а поддерживало въ немъ пріятное чувство безмятежнаго покоя и вполнѣ удовлетворяло его, не побуждая къ исполненію задуманныхъ плановъ. Прежде онъ метался въ бѣшенствѣ, тяготясь своими узами и воображая, что написалъ бы на свободѣ Богъ знаетъ что! Какую бурю негодованія поднялъ-бы онъ своими дерзкими порывами! О, если-бы онъ не былъ связанъ съ ограниченною мѣщанкою, которая желала вносить въ искусство такой-же строгій порядокъ и правила приличія, какъ въ расходы по хозяйству или визиты знакомымъ!
А теперь, когда мѣщанки не было, художникъ предавался сладкому бездѣлью, глядя, словно робкій влюбленный, на картины, начатыя годъ тому назадъ, и на забытую палитру и приговаривая съ ложною энергіею: «Подожду еще до завтра. Завтра начну».
А на слѣдующій день онъ валялся въ постели опять до двѣнадцати часовъ; наступало время завтрака, а Реновалесъ все не брался за кисти. Онъ читалъ иностранныя газеты и художественные журналы, интересуясь съ чисто профессіональнымъ любопытствомъ работою знаменитыхъ европейскихъ художниковъ и выставками картинъ. Его навѣщали иногда скромные товарищи по профессіи, и онъ жаловался, въ ихъ присутствіи, на дерзкіе порывы молодежи, на ихъ непочтительныя нововведенія въ искусствѣ. Въ сухомъ тонѣ его чувствовалось раздраженіе знаменитаго художника, который началъ стариться и воображаетъ, что истинное искусство умираетъ вмѣстѣ съ нимъ, и никто не пойдетъ по его стопамъ. Затѣмъ Реновалесъ сталъ обращать большое вниманіе на пищевареніе, совсѣмъ какъ Котонеръ, и наслаждаться послѣ ѣды пріятнымъ бездѣльемъ. Состоянія его съ избыткомъ хватало на спокойную, удобную жизнь. Дочь, составлявшая теперь всю его семью, должна была получить, по смерти отца, даже больше, чѣмъ ожидала. Довольно онъ поработалъ на своемъ вѣку. Живопись, подобно всѣмъ остальнымъ видамъ искусства, была лишь пріятнымъ обманомъ, изъ-за котораго люди волновались, какъ сумасшедшіе, доходя въ своемъ безуміи до смертельной ненависти. Какой идіотизмъ! Гораздо пріятнѣе пребывать въ тихомъ покоѣ, наслаждаясь радостями жизни, упиваясь простыми животными наслажденіями, чувствуя, что живешь. Что могли прибавить нѣсколько его работъ въ этихъ огромныхъ музеяхъ съ картинами, которыя преображались съ теченіемъ вѣковъ и не сохраняли можетъ-быть ни одного мазка отъ своего первоначальнаго вида? Какое дѣло человѣчеству, которое перемѣщается въ мірѣ каждые двѣнадцать вѣковъ и видѣло, какъ рушатся великія произведенія искусства изъ мрамора и гранита до того, что какой-то Реновалесъ создалъ изъ полотна и красокъ нѣсколько красивыхъ игрушекъ, которыя могутъ быть испорчены окуркомъ сигары, или порывомъ вѣтра, или каплею воды, просочившеюся черезъ стѣну?