Гордон был первым, кто взялся прочитать статью. Я сидела напротив него, покусывая пальцы от нетерпения. По его выражению я не могла определить нравится ли ему статья или он ее ненавидит.
Он дочитал до конца и, ничего не сказав, аккуратно отложил её в стопочку. Не вынося более пытки, я набралась смелости и спросила, опубликует ли он мою первую статью, пусть даже отредактированную им самим. Гордон, как обычно, посмотрел на меня из-под очков, хитро улыбнулся, продлив на несколько секунд мои страдания, и ответил: "Ну, a почему бы не вальс?".
Моя единственная статья облетела нашу редакцию. Её заголовок стал часто используемой цитатой в нашем офисе для выражения согласия с трансгрессивными идеями. Гордон с Софией суетились, одержимые мыслью организовать московский вечер в стиле бала середины XIX века, для которого София предлагала свой семейный, загородный дом. А Мстислав осаждал меня сообщениями и звонками, связанными с организацией этого мероприятия, о котором он узнал от Софии, которым он был поглощен и дата проведения которого еще не была обозначена.
Своего возлюбленного в последние дни я могла видеть только урывками, короткими встречами - в автомобиле или за обедом, всегда в спешке куда-то или откуда-то. Что-то определенно происходило у него дома или на работе, но во что он меня не посвящал. Я и не настаивала, но неизвестность убивала меня.
Наконец, у нас была запланирована встреча, которая позволяла нам провести какое-то время наедине и прикоснуться друг к другу, ведь дни без него были для меня невыносимыми. Мое тело жаждало его прикосновений, как дозы экстаза, пробуждаемого желанным зельем. Он был для меня этим "зельем".
В тот тёмный день накрапывал мелкий дождь. Я с привычным нетерпением зашла в квартиру. Стряхивая с себя капли, спешно снимая на ходу туфли и, спотыкаясь о них, я забежала в зал.
Он сидел в кресле, держа в руке бокал виски.
Усталые глаза, напряженные черты лица и приспущенный галстук выдавали его сложный день. На этот раз у меня не было сомнений в том, что на самом деле что-то происходило. Его глаза были наполнены грустью, которую он не мог скрыть.
Он посмотрел на меня и изо всех сил попытался изобразить улыбку на лице, которая мгновенно скрылась. Сделал глоток виски по мере того, как я приближалась к нему.
Я села поверх него и, также сделав небольшой глоток из его бокала, нежно поцеловала его в губы, разделив с ним вкус крепкого и возбуждающего напитка. Затем обхватила ладонями его лицо и приподняла подбородок, не сводя с него взгляда.
- Ты мне расскажешь, что случилось? - произнесла, не позволяя ему избежать моего взгляда.
Он вновь прикоснулся к моим губам, пытаясь отвлечь меня, но я настояла.
- Почему такие грустные глаза? - спросила я, не желая больше проводить ни секунды, терзая себя всевозможными догадками.
Дождь усиливался и все с большей силой бил в окно.
- Меня направляют... - не успел он договорить, как я его прервала.
- В командировку? - тихо произнесла, в надежде что его отсутствие отделается для меня несколькими днями тоскливого ожидания, в крайнем случае – неделями.
Он продолжал молчать.
Мои глаза становились все больше и в них начал просматриваться влажный блеск наступающих слез.
- Ну, скажи же что-нибудь!
- Меня направляют Военным Атташе в Латинскую Америку - произнес он, и в ту же секунду, как будто небо упало на него всей своей тяжестью.
Его глаза наполнились всепоглощающей печалью.
- Это же... - не договорила я, мысленно пытаясь объять временной промежуток, как сквозь туман пытаешься объять расстояние.
- Это на 4 года минимум.
Он посмотрел мне в глаза, ожидая моей последующей реакции.
Как путник, молнией постигнутый в пустыне* - именно так , в один миг, мое сердце пронзилось молниеносным ударом шпаги, которая разорвала его на две части. Я не могла дышать. Слёзы градом посыпались из моих глаз.
Я с трудом переносила наши короткие встречи в последние дни, и уж точно, я не была готова нести тяжелое бремя своего существования на расстоянии океана от него.
Я скатилась на его колени и заплакала, беспомощно вцепившись в его брюки руками, как маленький ребенок, которого впервые пытаются оторвать от родителей.
Он не мог произнести ни слова, но его взгляд выдавал всю боль, которую он чувствовал в тот момент и которая в такой же мере, как и меня, разрывала его на части.