В этот момент Сара расстегивает мне брюки, засовывает руку в трусы и начинает меня гладить, и я сразу же перестаю слышать ее рассказ, как будто я оглох или она перешла на незнакомый мне язык. Но рассказ такой прелестный, что я прошу ее:
– Прекрати. Я не могу сосредоточиться.
– Прекратить что?
– То.
– То, что я делаю, или то, что я говорю?
Я не могу ей ответить, потому что не уверен. Я сбит с толку. Для ответа на вопрос нужно немного подумать и сосредоточиться, но сейчас я не в состоянии ясно мыслить, как бы ни старался. И я говорю:
– Ты сама знаешь.
– Нет, понятия не имею.
Я делаю сверхчеловеческое усилие, чтобы сосредоточиться, и в конце концов нахожу пристойный и правильный ответ:
– То, что ты делаешь.
– Я не могу, иначе я не смогу сконцентрироваться на своем рассказе.
– Ну что же, расскажи мне еще немного. Что случилось дальше?
Она продолжает гладить меня и рассказывает дальше, но я не слышу ни слова, хотя рассказ очарователен. И я говорю ей:
– Ускорь темпы. Скорее добирайся до сути. Ты слишком медленно рассказываешь. Это утомляет. Я не могу сосредоточиться.
Она начинает двигать рукой быстрее.
Я все еще не слышу, что она рассказывает.
– Что за вздор! – возмущаюсь я. – Быстрее! Переходи к сути.
Она ускоряет темпы и продолжает рассказывать.
– Громче! Я тебя не слышу! – командую я.
Она говорит громче и сильнее сжимает руку.
И вдруг у меня возникает какое-то странное ощущение.
– Я не могу сосредоточиться! Я не слышу тебя! – кричу я в панике. – Я не слышал ни единого слова из того, что ты говорила последние пять минут, ты это понимаешь?
– Я не в обиде, – успокаивает меня Сара.
– Ты говоришь слишком громко и слишком быстро, и недостаточно хорошо артикулируешь, и пропускаешь важную информацию. – И тут, взглянув на нее, я восклицаю в испуге: – Боже мой, ты голая! Когда это ты успела раздеться?
– Когда Шалтаю-Болтаю делали пластическую операцию, чтобы избавить его от рубцов.
– Я не помню эту часть. Я не мог сосредоточиться на твоем рассказе, и это очень обидно, потому что он замечательный. Мне бы хотелось его слышать.
– Тогда будем делать что-нибудь одно, – предлагает она и снова засовывает руки мне под одежду.
Я вынимаю их.
– Нет, давай не делать что-нибудь одно. Давай совсем ничего не делать – только одевать тебя. Одевайся.
– Никогда.
– Никогда?
– Ни-ког-да. – Она спускает мне брюки и трусы, и я чувствую себя в таком виде ужасно неловко. Нагота Сары по какой-то причине не кажется такой обнаженной, как моя.
– Ну все. Конец, – говорю я. – С тобой покончено. С нами покончено. Я прямо сейчас звоню твоей матери. Сейчас же. Я расскажу ей обо всем, что случилось, и отвезу тебя домой.
Я снимаю трубку, но Сара шлепает меня по руке.
– Перестань, Джереми! Ты же знаешь, что хочешь меня. И ты знаешь, что единственный способ избавиться от искушения – уступить ему. Воспротивься – и твоя душа заболеет от тоски по тому, что себе запретила, и заболеет от желания того, что ее чудовищные законы сделали чудовищным и незаконным.
– Где ты слышала эти премудрости? Их говорила твоя мама?
– Нет, леди Генриетта этого не говорила. Это слова лорда Генри из «Портрета Дориана Грея». И я поставила эту цитату эпиграфом к моей биографии Шалтая-Болтая. В них – идея этого рассказа.
– Неудивительно, если учительница думает, что у тебя дома не все благополучно.
– Да пошел ты! Разве эта цитата не произвела на тебя впечатления? Разве ты не видишь в ней истину?
– Да, она произвела на меня впечатление. Она вернула меня к реальности благодаря слову «незаконный». Слово «чудовищный» оказало на меня особенно сильное воздействие. Хочешь узнать, в чем оно заключается?
– В чем?
Я снимаю телефонную трубку и говорю:
– В звонке твоей матери.
Сара сердито стискивает мои щеки своими ладонями и в отчаянии кричит мне в лицо:
– Но ты же неправильно толкуешь Оскара Уайльда!
– Отпусти, – говорю я, с трудом выговаривая слова из-за стиснутых щек.
Она отпускает, с недовольным видом поднимает руки и начинает медленно кружиться, покачивая бедрами и изгибаясь. При каждом повороте она щелкает пальцами и притоптывает, как испанская танцовщица. Ее красивые груди дрожат, как желе.
В конце концов, позвонить Генриетте – не такая уж хорошая идея, особенно в то время как Сара старается меня отвлечь. И я беру чистый лист бумаги и ручку.
– Что ты делаешь, Джереми? – интересуется Сара.
– Пишу письмо, в котором во всем сознаюсь. Отправлю его твоей матери по почте, когда буду отвозить тебя домой.
Я пишу: «Дорогая», а потом задумываюсь: не лучше ли написать «Леди Генриетта», или «Генриетта», или «Леди», или «Миссис леди Генриетта», или что-нибудь еще. Сара выхватывает ручку у меня из рук и рисует на моем письме физиономию Микки-Мауса.