Правда, я не говорю, что мы не занимаемся любовью. Занимаемся, но не так часто, как те, что влюблены меньше. Для нас заниматься любовью – это опасное удовольствие, которому мы должны и пытаемся противиться, потому что после этого мы чувствуем себя оглушенными и разбитыми.
Когда я с Лорой, то очень внимательно наблюдаю за ней, пытаясь поймать ее за занятием настоящей магией. Я часто размышляю, уж не ошибся ли с тем фокусом с монетой. Возможно, она и не умеет заниматься настоящей магией. Быть может, та монета в двадцать пять центов не исчезла с ее ладони, как я полагал. Может быть, у меня была галлюцинация – хотя я убежден, что это не так.
Интересно, насколько сильна ее магия? Какие еще фокусы может она проделывать? Может ли она заставить исчезнуть стул, а не только мелкие предметы? Может ли сделать так, чтобы предметы появлялись, а не только исчезали? Может ли заставить людей любить ее?
Может она заставить людей любить себя? Уж не заколдовала ли она меня?
Иногда я прошу ее показать мне еще что-нибудь по-настоящему волшебное, и она пытается меня вышучивать, чтобы я отстал. Говорит что-нибудь вроде:
– Я просто не могу поверить, Джереми. Ты такой ребенок! Все еще веришь в чудеса. Сколько раз я должна тебе повторять, что я не фея?
Казалось бы, если уж ей так хотелось, чтобы я перестал зацикливаться на этой теме, она должна была бы просто объяснить мне тот фокус с монетой. Но она не объясняет, и я убежден, что это означает следующее: ей нечего объяснять, нет никакой разгадки, никакой тайны – это чистая, несомненная магия.
Я продолжаю ходить на ее представления и порой засыпаю посередине. Однажды меня внезапно будят аплодисменты. Что? Что такое? Чему они хлопают? Выступление еще не закончено. Так почему же они хлопают? Я подаюсь вперед на стуле и щурюсь от яркого света, бьющего в заспанные глаза. Я не замечаю ничего странного и необычного. Показала ли она свою настоящую магию? Могло так быть? Нет, сомнительно, ведь если бы у них на глазах она заставила вещи исчезнуть со сцены, без всякой ловкости рук, то они бы не аплодировали; они бы упали в обморок, или позвали бы полицию, или выбежали на улицу, или начали издавать безумные вопли, или целовали ей ноги и поклонялись, как богине. Возможно, я слегка увлекся. Но, во всяком случае, они бы уставились на нее в изумлении, как я в тот раз, когда она заставила монетку исчезнуть. Они были бы так ошеломлены, что не смогли бы хлопать.
Я не заметил, чем именно она заслужила аплодисменты. Проспал. Ну ладно, придется у нее потом спросить. Но вдруг ей снова аплодируют, и глаза у меня не закрыты, и я могу сказать вам, что она ничем не заслужила аплодисменты. Это ее старый фокус с мраморным шариком. До самого конца выступления люди, сидящие за двумя столиками, хлопают каждому ее паршивому фокусу. Я смотрю на них, не веря глазам, потом бросаю взгляд на Лору, чтобы убедиться, озадачена ли она или довольна. Но она чуть озадачена. Я вижу, что ей трудно сосредоточиться, каждый фокус и танцевальная интерлюдия тянутся дольше, чем обычно. Иногда она смотрит на столики, за которыми хлопают, и быстро отводит взгляд. Но нельзя сказать, что у нее недовольный вид. Глаза горят ярче, губы складываются в приятную улыбку.
Те, кто хлопает, похожи на студентов. Некоторые постарше, и вид у них чуть солиднее – быть может, это выпускники. У них бороды.
После представления я говорю Лоре, что ничего не понимаю. Она отвечает:
– Может быть, тут дело в тебе, Джереми. Возможно, ты приносишь мне удачу.
На следующем представлении, через три дня, хлопают уже пять столиков.
Официантам приходится внести еще несколько столиков и убрать площадку для танцев. Ее шоу длится теперь не десять минут, а двадцать, потом доходит до получаса – но не больше. Она не хочет перестараться. Хочет, чтобы они остались неудовлетворенными, жаждущими еще. И тут мы понимаем, что внезапно Лора стала сенсацией.
Но не думайте, что это ее старые дурацкие фокусы привлекли такое внимание. Нет, дело в ее новых фокусах, еще более дебильных. У Лоры очень развита интуиция. После первых успешных выступлений она почувствовала, каким фокусам аплодируют особенно громко, и стала работать в том направлении. Наибольшее восхищение вызвали те фокусы, которые совсем не похожи на фокусы, – например, когда она снимает свою коричневую куртку и показывает красную подкладку.