Я не выдерживаю.
– Не будь к себе слишком сурова, – прошу я, сам не веря, что произношу эти слова. – Тебе казалось, что то, что я делаю, нехорошо, и ты откровенно выразила свое мнение.
Она печально фыркает и говорит:
– Как мило изложено.
У нее угрюмый вид, и никогда еще она не выглядела такой старой. Уголки рта опущены; морщины, раньше главным образом горизонтальные, сегодня в основном вертикальны. Слезы, которые она, несомненно, проливала всю ночь, избороздили ее щеки.
– Не расстраивайся из-за агентов, – уговариваю я. – Они были в своем роде забавны. – И я натужно смеюсь. Я чувствую, что нужно что-то добавить, иначе мама может расплакаться. – Я смог отработать на них светские манеры, – говорю я.
Она очень слабо улыбается и, кажется, подыскивает слова. Наконец говорит лишь:
– Ладно, неважно. Все кажется теперь таким тривиальным, таким грустным. – Она встает. – Я не хочу больше отнимать у тебя время. Наверно, ты занят. – Мать направляется к дверям, потом оборачивается: – Могу ли я чем-нибудь тебе помочь?
– Нет, спасибо. Ты хочешь сходить выпить кофе или что-нибудь такое?
– Я не хочу больше отнимать у тебя время, – повторяет она. – Но если тебе что-нибудь будет нужно от меня, ты только скажи. Я все сделаю.
– Спасибо. Это очень мило. Ты уверена, что не хочешь выпить кофе? Ты вовсе не отнимаешь у меня время.
– Я знаю, что отнимаю. И в любом случае – насчет кофе – пока что нет. Еще слишком рано.
Я хочу спросить, что она имеет в виду, но не делаю этого, потому что знаю совершенно точно, что она хочет сказать. Мы только начинаем узнавать друг друга по-новому. Мы в каком-то смысле незнакомцы, которые только что встретились. Нам требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.
Как печальна жизнь, если нужна была смертельная болезнь маленькой девочки, чтобы привести в чувство мою мать. Мне даже не хватает ее прежней, – наверно, точно так, как ей не хватает моей грязной квартиры. Но я уверен, что мне не следует огорчаться: не успею я опомниться, как она, вероятно, снова станет собой. Хотя бы отчасти. Люди не меняются вот так, навсегда.
За неделю симптома счастья Сара научила попугая говорит некоторые фразы, совершенно омерзительные. Не сомневаюсь, что она очень пожалеет об этом, как только закончится симптом счастья.
Попугай теперь говорит: «Сегодня мы умираем». «Мы умираем сегодня? А сегодня? А сейчас?» «Сара умирает». «Еще не пора? Скоро?» «Я – умирающая особа». «Смерть и умирание».
Часто попугай спрашивает Сару, или меня, или Генриетту: «Вы еще умираете?» После того, как мы отвечаем: «Нет», или «Да», или «Заткнись», он говорит: «Еще нет? Еще нет?»
На это Сара замечает: «Разве не весело? Я в восторге».
Лора приглашает меня переехать к ней, чтобы она могла обо мне заботиться, в то время как я забочусь о других. Я с благодарностью принимаю предложение. Переехав к ней, я, к своему изумлению, обнаруживаю, что она купила большие серые шкафы для картотек и поставила их в гостиной. Эти зловещие шкафы предназначены для того, чтобы я почувствовал себя, как дома, попав в знакомую мне среду.
Боль у Сары усиливается. Она такая невыносимая, что Сара не может ходить в школу. Это не особенно ее расстраивает. Она говорит, что все в школе уже знают, что она умирает, и даже начали принимать это как должное, так что она не пропустит ничего интересного.
Недавно я начал много думать об этих сделанных на заказ Шалтаях-Болтаях, украшенных драгоценными камнями, которых просила Сара. Мне бы хотелось подарить их ей, но я явно не могу это себе позволить. Даже одного Шалтая-Болтая. Даже один драгоценный глаз или сережку. Наверно, именно поэтому как-то раз мне снится, что я могу позволить себе заказать лишь одного, совсем маленького. Я выбрал третьего, из золота и платины, с брильянтовыми глазами, ртом из опала, ямочками из сапфиров, с изумрудной сережкой, рубиновым ожерельем и в шляпе из засушенных цветов, из-под которой торчат желтые соломенные волосы.
– Какое красивое маленькое яйцо, – говорит Сара в моем сне. – Но предполагалось, что он будет сидеть на хрустальном блюде с ароматической смесью из сухих цветочных лепестков.
– Ох, я совсем забыл. Прости. Ты дала мне такие сложные инструкции.
– Меня же интересуют не только драгоценности.
– Я знаю. Я же не забыл про соломенные волосы, не так ли?
Наверно, мой подарок еще усилил ее симптом счастья, потому что она начинает петь:
– Я хороша-а-а. – Она подпрыгивает на одной ножке под «а-а-а». – О, так хороша-а-а, – продолжает она, подпрыгивая на второй ножке под «а-а-а». – Хороша, весела и умна-а-а! – Прыг-прыг-прыг. – Ла-ла-ла-ла-ла. Кто эта хорошенькая девочка в том зеркале? – кричит она во весь голос. – В каком еще зеркале? – Она придерживает затылок рукой – она часто так делает, чтобы мозг не тек по спине. – Кто же такая эта хорошенькая девочка? Которая, где, кто, кто, кто, кто, кто? Что за девочка, что за девочка, что за девочка!