То, что Гаранфиль запаздывала, казалось ему подозрительным: "Напрасно не поверил я Зубейде хатун. Этого гяура Гаджи Джафара давно надо было бросить в темницу. Без его наущения Гаранфиль не осмелилась бы опоздать на пир".
Музыканты молча жались на своих местах. В зале воцарилась гробовая тишина. Смолкли даже "птицы" на Золотом дереве. Казалось, надвигается ужасное бедствие. И вдруг среди людей словно ветерок пронесся. Они будто бы очнулись. Красная шелковая занавесь раздвинулась и в дверях показалась Гаранфиль... Оцепенение рассеялось, гости заулыбались, развеялась хмурость рабов, рабынь и евнухов.
Каждый занял свое место. Гаранфиль села рядом с халифом. Настраивала уд. Халиф, прищурив пылающие черные глаза, с нескрываемым восхищением оглядывал Гаранфиль. Возбужденный красотой девушки, он воскликнул в экстазе:
- Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту! Оказывается, хутанки и суданки - красавицы. Даже в кыпчакских степях не отыскать такой красавицы.
Уже все взгляды, оторвавшись от халифа Гаруна, от Золотого дерева и занавесей, испещренных изречениями, устремились на Гаранфиль. Наряжальщица Ругия, всегда кичившаяся своей красотой, тоже была восхищена выражением глаз Гаранфиль. Утешая себя, она гордилась теперь своим искусством: "Ишь, как я нарядила Гаранфиль, что все глаз с нее не сводят. Хвала мне!" Хотя Гаранфиль и была землячкой Ругии, хотя и была дружна с нею, все же женщина остается женщиной и Ругии было неприятно оставаться в тени. Она то и дело тянулась в сторону халифа, стремясь напомнить ему былое, вновь привлечь его внимание. Но халиф ни на кого, кроме Гаранфиль, не смотрел. Он мысленно опускал эту нежную бабочку в ванну, наполненную ширазскими благовониями, и щекотал своей бородой ее полные, отдающие полевым ароматом груди: "Хвала всевышнему, сотворившему эту красоту!"
Халиф Гарун и думать позабыл про Гаджи Джафара. Придя в благостное расположение, он взял лежащий рядом с ним зеленый платок помилования и взмахнул им, подавая Гаранфиль знак, что пора начать пение. Тотчас стоны уда стали расходиться все шире, наполняя зал. Черный кот халифа, устроившийся рядом со своим хозяином, зелеными глазами смотрел на Гаранфиль. И придворные, и рабы, и рабыни были очарованы красотой, голосом Гаранфиль и ее игрой на уде. И золотые птицы на Золотом дереве защебетали. Нежный голос Гаранфиль сливался со звуками уда. Она прочувственно пела:
Я - гурия рая,
Я - гурия рая,
пришла в этот мир,
как рабыня земная,
и плачу, и плачу,
печаль изливая,
Считая свои дни,
Покинула этот мир.
Я рабыня,
Глаза мои влагой наполняются,
Заплачу.
Не высохнут слезы мои
Жемчуга мои, дожди мои...
Тому, кто меня очень любит,
Со своих пламенных губ
Поцелуй подарю.
Перед тем, как прийти сюда, Ругия убедила Гаранфиль позабыть на время свои печали. Если халиф заподозрит что-либо, ее участь будет незавидной и многие их мечты останутся неисполненными. Гаранфиль, взяв себя в руки, пела проникновенно, голос ее звенел, как чистый хрусталь, и вызывал дробные отзвуки драгоценных камней Золотого дерева. Свечи подряд заменялись новыми и зал озарялся все ярче. А самым лучистым светильником была Гаранфиль. Завораживающая песня девушки перенесла сладострастного халифа в совершенно другой мир. Халиф, как и сын его - наследник престола Амин - впадал в транс. Ему казалось, что он попал в волшебное царство, находящееся в звездном багдадском небе и населенное сказочными феями. В кудрях Гаранфиль, ниспадающих до бубенчиков на щиколотках, мерцали звезды. Ругия так искусно осыпала золотой пыльцой ее волосы, что они казались ясным ночным небом юга. Наряжальщица золотыми нитями вышила любовные стихи на ее легкой накидке из красного шелка и на платье. Девушка сама была песней. Вдохновляясь восхищенными взглядами, она пела все лучше и лучше:
Весь день изнываю,
печали томят,
тревоги весь день
омрачают мой взгляд,
а ночью уходят
печали мои,
а ночью приходят
утехи любви.
Душа преподносится
милому в дар.
Счастливец, вкушай
не вино, а нектар!
Халиф Гарун еле сдерживался, чтобы тут же не заключить Гаранфиль в свои объятья. Но как он мог допустить такое при людях? "Отдал бы все, что имею, за объятия этой небесной пери! Рай - на груди Гаранфиль".
Если бы Зубейда хатун увидела, как халиф теряет память из-за Гаранфиль, она обезумела бы и своим первым врагом сочла бы не главного визиря Гаджи Джафара, а Гаранфиль. Халиф думал, чем бы дорогим одарить Гаранфиль в присутствии придворных, рабов и рабынь. Он преподнес своей возлюбленной пояс, отделанный драгоценными камнями, и неожиданно для самого себя поклонился ей,
- Может ли прекрасная пери принять этот скромный дар и тем порадовать нас?
Гаранфиль, приняв пояс, повязалась им:
- Разве не самое великое счастье для меня подарок справедливого и щедрого халифа?!
Заметив поклон халифа, Ругия не вытерпела, осмелилась приблизиться к нему и прошептать:
- Повелитель вселенной, почему из-за Гаранфиль губишь себя, подобно мотыльку? Между мной и ею разница всего в одну ночь. Завтра утром она встанет с постели, такою же женщиной, как и я. Эти слова не омрачили халифа, он хохотнул, и, сразу опомнившись, тихо ответил Ругие:
- Не обижайся, прекрасная ханум. Арабы говорят: "Лейлатуль гадр эхсен минальфун шахр"94.
Ругия не смутилась и, многозначительно вскинув бровь, заметила:
- Повелитель правоверных, не забывай, что в этом бренном мире все подобно красоте Сакины исчезнет, позабудется.
Затем Ругия огорченно отошла на свое место: "Откуда мне такое счастье?" Она нахмурилась: "Я сейчас для него - вроде страусиного яйца. Страусихи несутся где попало, а потом им безразлично, кто унесет их яйца".
Халиф, не отрывая взгляда от Гаранфиль, улыбнулся и спросил:
- Может ли прекрасная пери ответом на один вопрос осчастливить меня?
Гаранфиль, отложив уд, опустила голову на украшенную драгоценностями полуобнаженную грудь:
- Наш долг исполнить любое повеление светоча вселенной.
- Может ли сказать нам прекрасная пери, какая сила окрашивает алым цветом и его оттенками облака?
- Повелитель правоверных, это - солнце.
- А кто солнце на земле?
- В небесах - солнце, а на земле - светоч вселенной Гарун ар-Рашид.
Если б халиф мог поступиться славою своего рода, он подарил бы прекрасной Гаранфиль и трон, и корону.
- Прекрасная пери, - сказал он. - Можно ли попирать ногой солнце? И если кто-либо дерзнет и совершит такое, как надо поступить с ним?
Гаранфиль будто в огонь бросили. Только сейчас она догадалась, куда клонит коварный халиф. Историю с яблоком любви и Гаранфиль знала. Она запнулась: "Почему он задал этот вопрос мне? Должно быть, по тупости своей. Должно быть, хочет охладить свой гнев. Нашел же место для такого разговора".
Халиф Гарун, щелкая четками, язвительно улыбнулся:
- Вопрос непонятен прекрасной пери?
- Понятен.
- А ответ?
Гаранфиль притворилась, что думает над тем, как бы получше ответить, и принялась настраивать уд.
- Ну, и каков же ответ?..
В душе Гаранфиль бушевала буря. Но она хотела ответить так, чтобы не повредить Гаджи Джафару.
Халиф, приняв надменный вид, насторожился. Вооруженные мечами стражи-негры за его спиной, будто бы ждали агнца для заклания. В это время распорядитель с казаноподобной головой, держа в руке золотой кубок, сквозь толпу гостей протиснулся к халифу и превратился в запятую:
- Да продлится жизнь повелителя правоверных, - возгласил он. - Ваша старшая жена Зубейда хатун в окружении ста рабынь - у ворот дворца. Стражники главного визиря Гаджи Джа-фара без вашего позволения не впускают их на пир. Малейка весьма гневается. - И подал кубок Гаруну. - Это послано ею.
Халиф Гарун сердито схватился за рукоять меча и вскочил: "Гм! Хорошо сказано: женщину выслушай, но сказанное ею истолкуй наоборот!" Дубок был хорошо знаком халифу. Он сам преподнес его Зубейде хатун на память, когда впервые объяснился ей в любви. На боках кубка были вычеканены стихи: