Ты красотой затмила всех прекрасных дочерей земли, звездой судьбы земных владык тебя недаром нарекли. Тебя боготворит весь свет, благословен твой светлый след! Твоя улыбка так чиста, так целомудренны уста! Любить тебя, любить всегда - на свете счастья выше нет!
Халифа Гаруна охватило необычайное беспокойство. Он, обеими руками обхватив корону, задумался: "Боже, в какое унизительное положение поставила себя Зубейда хатун! Ревность погубит ее... Прислала кубок... На что намекает? Может, ее вместе со свитой впустить на пир? Что за выходки? Разве она не знает, что на пиру в честь одной возлюбленной присутствие другой нежелательно?! Так издревле заведено при дворе".
Все на пиру были как молнией поражены. "Что случилось? Отчего халиф вдруг разгневался? Какая тайна сокрыта в этом золотом кубке?" Но никто не смел ни о чем спросить.
В это время у ворот дворца раздался звон мечей и щитов. "Что там происходит?! Может, стражники забавляются?" Нет, не похоже на забаву. В зале все смешалось. Халиф Гарун растерянно произнес "Субханаллах!" и, подняв меч над головой, прикрикнул на телохранителей, стоящих у него за спиной:
- Дураки, чего ждете?!
Телохранители кинулись к дверям, впопыхах сбив несколько человек. Раздались вопли. Многие свечи погасли. В этой суматохе кто-то схватил хрустальную вазу и ударил ею по Золотому дереву. Золотое дерево качнулось, с веток посыпались жемчуг и бисер. Халиф Гарун еще сильнее сжал рукоять меча: "В этом - происки красного дьявола, - главного визиря Гаджи Джафара! Ссылаясь на упрямство Зубейды хатун, стражники, подчиненные главному визирю, намеренно затеяли заваруху. Хорошо, что в тайне от Гаджи Джафара я создал свой отряд телохранителей. Они в обычной одежде расхаживают по дворцу. Я не напрасно Гаруном зовусь. Этот аистошеий главный визирь теперь узнает, кто из нас предусмотрительней!"
Звон мечей и щитов у дворцовых ворот раздавался все громче. Кто-то вопил, видимо, раненый. Доносился и властный голос Зубейды хатун...
Ругия, прижавшись к Гаранфиль под Золотым деревом, шептала:
- Великий Ормузд, помоги нам! Гаранфиль, видно, Гаджи Джафар знает, что ожидает его, а я-то беспокоилась, как предупредить его...
XVIII
ПЛАХА ОКРОПЛЯЕТСЯ КРОВЬЮ
Умрет умный - воскреснет глупый.
Пословица
В полдень с мечети Газмийя разнеслись звуки азана. В Зелотом дворце загрохотали барабаны, заиграли трубы. И все - от простого евнуха и до халифа, прервали свои дела. Растворились двери молелен и спешащие на молитву совершили омовение. Каждый, омывшись и очистившись, шевеля губами прочел молитву, поцеловал священные четки и мохур - брусочек священной глины из Каабы - и положил их на молитвенный коврик... А муэдзин все еще надрывал горло на высоком минарете и заученным напевом призывал мусульман на молитву:
- Аллахуакбар, аллахуакбар...95
Главный палач Масрур, устав от своего занятия, услышав печальный зов азана, тревожные звуки барабана и трубы, преобразился, став воплощением смиренности: "О аллах, я - только раб подневольный. Прости мои прегрешения!" Палач, глубоко вздохнув, отер пот со лба. "По приказу халифа Гаруна после утреннего намаза девяносто девять гяуров отправил я к праотцам. Еще сто пятьдесят остается. А я руки уже перетрудил. После полуденного яамаза дел будет еще больше. Головы пятнадцати осужденных надо обложить жуками. Не знаю, какому халифу вздумалось ввести эту омерзительную казнь? Так истязать людей грех".
Один из обреченных со связанными руками уже второй день стонал на кожаной подстилке. Голова его была обложена жуками. Масрур оглянулся на него: "Боже, как же крепка его голова! Со вчерашнего вечера жуки дырявят его череп, а он все еще жив!"
На подстилке постанывали семь хуррамитов. Главный палач только что обложил их головы жуками и обвязал красными платками. Масрур, в ушах которого гудело от звуков азана, грохота барабана и рева трубы, вновь подумал о том свете. "О всевысший, в этот час намаза ты сам видишь, что я ни в чем не виноват. Я только исполняю волю повелителя правоверных, халифа Гаруна ар-Рашида. Это не мой грех. Я боюсь приговора инкир-минкира на том свете. Прости мои прегрешения!" Главный палач нагнулся, схватил за длинную бороду постанывающего старика и тряхнул его: "Ну, как? Вроде бы жуки начинают щекотать тебя? Открой-ка глаза, погляжу, как самочувствие твое?!"
Масрур раскаивался, что дернул старика за бороду во время азана: "Паду к ногам халифа, чтоб работу с жуками поручил другому палачу. Мне даже меч наточить некогда. Иногда и помолиться еле успеваю. Да к тому же палач на то и палач, чтоб рубить головы, а почему я должен возиться с жуками, не понимаю! Хлопотное это дело: перво-наперво надо начисто обрить голову приговоренному, крепко связать ему руки-ноги и уложить на подстилку. А потом начинай, как бродячий змеелов, приступай к жукам, да ухо держи востро... Жуков надо по одному доставать и расставлять на обритой голове. Да поди, попробуй расставить этих бестий на обритой башке! Сначала они скользят, съезжают с головы, норовят расползтись кто куда. Приходится обвязывать голову платком. А уж потом, когда жуки запах мозгов учуят... Хоть я и палач, все же эта казнь омерзительна и меня воротит от нее. То ли дело - дамасский меч. Так срубает головы, что люди даже охнуть не успевают".
У застенков обычно жуткий вид: обезглавленные тела, вышедшие из орбит глаза, оскаленные зубы. Жужжание больших черных мух. И - трупный запах... Палачу все это привычно, и правителю тоже. Правителя по своей натуре где-то сродни палачам.
Пронзительный голос муэдзина, казалось, доносится с того света:
- Спешите совершать благие дела!
Масрур проворчал: "Ладно уж... поспешим... Это надо внушать калифу. Разве он дает помыслить о чем-нибудь добром?!"
Муэдзин призывал людей сторониться недобрых дел:
- Хайя алассалат!
- Хайя алалфалах!96
Масрур бросил свой окровавленный дамасский меч, как нечто ненужное, на плаху, пропитанную кровью, и снова ненавидяще оглядел человеческую бойню. Головы лежали, сваленные в кучу. "Аллах милосердный, ты сам свидетель, что эти бедняги хуррами-ты ничего плохого не сделали мне. Ведь я такой же пленный, как и они. Когда-то люди халифа привели меня из родных мест и продали на невольничьем рынке Сугульабд купцу Фенхасу. Уже который год я варюсь в этом кровавом котле. Я только раб подневольный. Если не буду исполнять повелений халифа Гаруна, мне самому голову отрубят".
Масрур торопливо скинул красный плащ - обличье палача, кое-как натянул другую одежду и совершил омовение. Прошел в молельню... Каким же кротким и человеколюбивым стал главный палач, который только что своим устрашающим видом напоминал грозного дива! Сейчас он превратился в набожного мусульманина, твердящего "Ла илаха илла Аллах"97. Он то привставал, поднимал руки к небу, то опускался на колени, сгибаясь в три погибели, и мясистым лбом касался циновки, пыхтя из-за своей тучности. Не" эти труды были приятны ему. Воздевая большущие, привыкшие орудовать мечом руки над головой, он внятно шептал:
Аллахумма лаббейк,
Лаббейк аллахумма лаббейк,
Ла шарика лака лаббейк,
Иннал-хамда ван-нимата,
Лака валь-мульк, ла шарика лака98...
После намаза Масрур почувствовал большое облегчение. Ов уже считал себя безгрешным и чистым, как новорожденный. Ему казалось, это аллах простил ему все прегрешения. Твердя "Аллахумма лаббейк", он прикасался толстыми губами к молитвенным четкам и мохуру...
Масрур обвязал свою свежеобритую большую голову красным платком, облачился в красное одеянье, и, наточив меч, взялся за рукоять и примерился: "Бисмиллах!" Умиление и кротость, только что наполнявшие сердце палача, мгновенно улетучились. Он превратился в дикого тигра. Закатав рукава и штанины, обнажил мускулистые руки и крепкие ноги, встал на свое место у "багровой от крови плахи. Обнаженный дамасский меч сверкал над его головой, ждал очередную жертву. На лице палача играли желваки, зубы крепко сжались. Молитва, которую совсем недавно читал Масрур, была начисто позабыта.