Философ так поспешно осушил кубок, что несколько капель вина пролилось на его длинную бороду, а оттуда скатилось на золотой крест. Аль-Кинди отер бороду, откашлялся и громко зачмокал губами, пахнущими вином.
Вновь опорожнили кубки. Лица уже покраснели, стали цвета пылающих углей. Крупные рябины на лице старого философа теперь казались Бабеку своеобразными цветами. "Какой красивый поп, давеча мороз сковал его и вжал в абу, а теперь он отошел".
Бабек сказал:
- Не пойму, почему пророк Мухаммед запретил мусульманам пить вино? Такой прекрасный напиток! Этот мир для жизнелюбов-хуррамитов - рай, а для хмурых мусульман - ад...
- Да, да... Такого вина нигде не найти. Под конец жизни поэт Абу Нуввас не пил ничего, кроме муганского вина. Жаль Абу Нув-васа. Он был великим поэтом.
При имени Абу Нувваса Бабек встал, взял тамбур, настроил его и вновь устроился на пне, у очага. Вино прибавило блеска его карим глазам. Если бы Абдулла и Муавия, которых он недавно так холодно принял, были здесь, он сейчас не отпустил бы их. "Вы устроили мне встречу со знаменитым философом аль-Кинди, садитесь- выпьем", - сказал бы он им.
Беседа полководца с философом ладилась. Они даже не слышали завывания бушующего во дворе ветра. Ураган ревел так, словно решил сдвинуть с места гору Хаштадсар. Но слух старого философа услаждали приятные звуки тамбура. Бабек, играя, пел стихи Абу Нувваса:
Похитили жизнь мою
взгляды твои,
И грудь мою бури
внезапно пронзили насквозь,
Отрава любви
растворилась в крови
И сердце, растаяв,
по телу всему разлилось.
Философ аль-Кинди повеселел, покачивал в такт звукам тамбура плечами. Время от времени Бабек переставал петь и играть, восхвалял дары Страны Огней. Говорил, что в Азербайджане изготовляют такие вкусные и ароматные вина, что равных во всем мире не сыщешь. На Мугани, в Мили и Ширване произрастает такой виноград, что когда девушки осенью собирают его, то пьянеют только от запаха. Глянешь, а девушки в винограднике, взяв чашки-ложки, играют и пляшут. Стороннему человеку может показаться, что они с ума сошли.
Философ рассмеялся:
- Полководец, я так охмелел от муганского вина, что хочу сплясать, как те девушки.
-Послушайте, спою вам еще одно стихотворение Абу Нувваса.
- Спой, я люблю Абу Нувваса.
Проникновенные звуки тамбура слились с нежными строчками поэта:
Как солнце, на закат идущее,
как восходящая луна.
Такой неизъяснимой прелестью
ты, юная, озарена!
А с белыми твоими пальцами
И венценосной головой
Не маки ль поделились вешние
своей расцветкой огневой?!
- Ну как, нравится?
- Конечно, я ведь сказал, что люблю Абу Нувваса. И завидую ему. Он был необыкновенным поэтом и человеком.
- Как?
- Ни в черта не верил, ни в бога. Иногда клялся именем аллаха, но веры у него не было. К тому же был дерзок. Однажды имам в мечети читал коран. Когда он произнес: "Нет аллаха, кроме аллаха", Абу Нуввас прервал его: "Нет аллаха, кроме хлеба!"
- Мудро сказано.
Аль-Кинди продолжал:
- Находчивость несколько раз спасала Абу Нувваса от гнева Гаруна ар-Рашида. Поэт был большим шутником и больше всего от него доставалось духовенству. Однажды опять при чтении корана в мечети, в одном месте текста имам воскликнул: "Эй, гяуры!" Не успел имам произнести: "Эй, гяуры!", как Абу Нувас встал и откликнулся: "Мы здесь!.."
Бабек спросил:
- А каково ваше мнение о старом поэте Абуль Атахийе? Нравятся ли вам его стихи?
- Нет, поэт Абуль Атахийя пишет о жизни в загробном мире. Духовенство перетянуло его на свою сторону.
- Я слышал, что прежде Абуль Атахийя, так же, как и Абу Нуввас, был весельчаком. Отчего же потом стал аскетом?
- Когда я еще был наместником, Абуль Атахийя был стольником халифа Мехти, - возвратился философ в прошлое. - Он приобрел во дворце большое влияние, к тому же халиф Мехти никому, кроме него, не доверял своих тайн... И во времена халифа Гаруна Абуль Атахийя был на виду и считался одним из любимых поэтов халифа. Главный визирь Гаджи Джафар тоже пригрел Абуль Ата-хийю. Сочинял музыку на его стихи. Эти песни облетели весь халифат. Певицы на больших пирах сначала исполняли стихи Абуль Атахийи, а затем уж Абу Нувваса. Увы, Абуль Атахийя стал вздыхать о рабыне, которую звали Отбану. Стрела любви Абуль Атахийи угодила в камень. Отбану даже видеть его не хотела. Поэт предался скорби. Стал соблюдать орудж - пост, прилежно совершать намаз. Халиф Гарун бросил Абуля Атахийю в темницу, чтобы тот одумался и вновь писал стихи. Однако, выйдя на волю, поэт примкнул к духовенству. Решил посредством религиозно-мистических стихов освятить жизнь, очиститься от скверны.
- Вероятно, сейчас Абуль Атахийя совсем обеднел? Халиф Мамун ведь не любит тех, кто пишет о загробном мире.
- Конечно... Хоть вы и враги, но я должен сказать, что халиф Мамун мудрый государь. Хорошим поэтам, хорошим ученым оказывает большие почести.
По обычаю хуррамитов нельзя было обижать гостя, Бабек промолчал, хотя ему и не понравилось, что в его присутствии хвалят Мамуна, подумал: "Еще бы не мудрый государь! Скупил таких, как ты, и засадил в клетки. Во дворце халифа вы подобны четкам у него в кармане. Когда ему вздумается достает и заставляет щелкать. Жаль, что ваши дарования служат таким деспотам!"
Бабек, не вступая в спор с гостем, сказал:
- Многие стихи Абуль Атахийи мне тоже не нравятся. Вот послушайте, о чем он пишет:
Пусть тот, кто жив еще,
слова мои услышит
И в памяти своей
их мысленно запишет.
Заложник смерти я,
живу на белом свете,
Не тратя сил на то,
чтобы избегнуть смерти.
За семь десятков лет,
придя к черте конечной,
Я, смертный, обрету
приют последний, вечный.
Живому каждый миг
готовит перемены,
Сегодня-завтра пасть
любые могут стены.
- По мнению этого поэта, выходит, что надо, пока живешь, не выпускать из рук платка, чтоб вытирать слезы. Сам себе руки-ноги должен связать и сидеть, ожидая смерти... Но ведь человек до последнего дыхания не должен отказываться от жизни.
Прислонив тамбур к кувшину с вином, Бабек подвинул поближе к философу свой пенек, покрытый овчиной:
-Некоторые мысли суфитов я разделяю.
-Среди суфитов много мудрых людей. И среди суннитов, мотазилитов, мурчиатов, шиитов много крупных ученых и сильных поэтов. Надо считаться с их мудрыми высказываниями. Но с некоторыми можно и поспорить. Я прочту вам одно стихотворение суфитки Рабийи аль-Адазийи. И аль-Кинди начал нараспев:
Смерть тому, кто не верит в тебя, о Аллах!
Если адского я испугаюсь огня
И в неверье впаду, испытав этот страх,
Ввергни тотчас же в ад, не жалея, меня!
Пламя веры во мне - наивысшая страсть,
Я прожить без тебя не желаю и дня.
А заметишь, что в рай помышляю попасть,
От святых его врат прогони ты меня!
- Нет, такие стихи не нравятся мне, - сказал Бабек. - Я разделяю только дельные мысли суфитов. Например, они говорят, что бог должен быть в сердце у человека. Кто хочет обратиться к богу, тот должен воззвать к своей совести. Суфиты говорят, что в жизни человека существует только любовь, будь то любовь к человеку, женщине, отчизне... Разве эти мысли ничего не стоят? Суфиты называют аллаха "высшим разумом". Это воспринято ими у древних греков. И в странах, не входящих в состав халифата, живут мудрейшие люди. У них тоже следует поучиться. Эти люди советуют выбирать халифов из народа.
Аль-Кинди задумался: "Откуда такие познания у Бабека? Всю жизнь орудовал мечом, когда же он приобщился к наукам?!"
После некоторого молчания аль-Кинди завел речь о зындыгах. Бабек высказал свое сужденье и о них.
- Зындыги выдвигают интересные мысли, но среди них нет единства.
-Во времена моего наместничества зьшдыги подняли смуту,- снова вспомнил прошлое аль-Кинди. - Но халиф Мехти раздавил их... Вы правы. В их среде случались глубокие разногласия. Иные из них вообще отрицали существование аллаха. Они даже личность пророка брали под сомнение... Зындыги считают, что мир существовал всегда и будет существовать вечно, без каких-либо изменений. Они утверждают, что люди, подобно зеленой траве, произрастают из земли, а потом, как трава же, увядают, выгорают и смешиваются с землей; никто не знает, откуда возникает эта трава и куда исчезает. Зындыги выражают в основном настроения персидской аристократии. Стремятся возродить Сасанидскую империю. При халифе Гаруне зындыги даже пикнуть не смели. Халиф Мамун часто меняет свои пристрастия, теперь выказывает им расположение. Халиф большой хитрец. Он подобно трудолюбивым пчелам умеет снять взяток даже с ядовитых цветов... Сейчас он стремится поколебать самых влиятельных духовных деятелей ислама. Противопоставляет им логическое мышление сильных ученых.