Бабек разворошил чадящие в очаге головешки, огонь вновь запылал. Лицо философа было краснее пламени, Он все еще переживал за свою недавнюю оплошность. Развязав веревку, которая заменяла ему пояс, он бросил ее на абу.
- Вы живете душа в душу с халифом Мамуном, - сказал Бабек, намекнув на веревку, которой подпоясывался старик. - До каких пор христиане и иудеи будут подвязываться веревкой вместо пояса? До каких пор их жены будут ездить не на конях, а на ослах? Почему не просите халифа Мамуна отменить этот оскорбительный указ, изданный его отцом, халифом Гаруном?!
- Великий полководец, хоть больной и торопится, груша все же поспеет в срок. Если халиф Мамун отменит этот закон своего отца, багдадская знать вновь возведет на престол "халифа" Ибрагима...
Оба замолчали. Бабек, охватив руками голову, глядел на священный огонь. "Торговцы людьми, клянусь этим огнем, пока не сотру вас с лица земли, мой меч не опустится в ножны". Бабек вновь устремил свои налитые кровью глаза на аль-Кинди.
- В свое время мою мать Баруменд увезли на невольничий рынок Фенхаса... Бабек застонал. - Мать мою у Фенхаса выкупила одна старая иудейка... Правда, тут не обошлось без участия и Горбатого Мирзы, и Гаранфиль. Но если бы мне удалось разыскать ту старуху, привез бы ее в Базз и осчастливил бы.
Аль-Кинди замахал руками:
- О чем вы говорите? Та старая иудейка, о которой вы говорите, уже давно, наверно, в раю.
Философ встал, развязал свою шелковую суму и вывалил груду фолиантов в переплетах из красной и черной кожи. Горделиво передавая книги Бабеку, сказал:
- Великий полководец, подарок дервиша - листок базилика. Это - сказание "Бусайна и Джамиль", это - повесть "Лубна и Гейс", а это - "Лейли и Меджнун". А вот эта книга в черном переплете- "Калила и Димна". Она ценнее даже "Книги царей". Недавно переведена с индийского языка. Советую прочитать. Властителям полезно чтение ее.
- Эти книги для меня самое большое сокровище, - сказал Бабек и осторожно полистал "Калилу и Димну", - я их буду беречь как самый дорогой подарок на память о вас.
Бабек подумал, чем бы одарить ответно старого философа. Кроме меча, при себе нет ничего. А меч могу подарить только своему сыну Атару. Бабек полистал и другие книги, они были на персидском и арабском языках.
- Жаль, не переведены они на азербайджанский язык, - вздохнул Бабек удрученно. - Тогда бы эти книги незаменимыми стали для нас.
- Разве вы не владеете арабским и персидским? - удивился философ. - А я слыхал, что жрецы в атешгяхах обучили вас нескольким языкам... Наверно, они сами безграмотны, и вас...
Бабек ответил:
- Вы заблуждаетесь, - на лицо Бабека набежала горькая печаль, он поморщился, будто перец проглотил, глаза расширились. "Череп этого философа, как он говорит, совсем заполнился вином, опять язык распускает". С трудом сдержавшись, Бабек сказал:
- Все это время я разговаривал с вами по-арабски, но дошла ли до вас моя мысль? Хотите - перейдем на персидский. Да я вдобавок неплохо владею и армянским языком. Друг мой Сахль обучил меня сунукскому наречию армянского языка. С каждым пленным говорю на его родном языке. Я хочу, чтоб мой народ на своем исконном языке создал письменность. Чтобы эти ценные книги, подаренные мне вами, мои соплеменники прочитали на родном языке... В том-то и беда, что среди нас есть такие, которые забывают свой родной язык, изъясняясь на персидском, или на арабском. Аль-Кинди спросил:
- Кто же виноват - арабы, персы или вы сами?
Бабек, с сожалением покачав головой, ответил:
- Старик, виноваты сидящие наверху... В море большие рыбы не дают покоя малым! Ныне многие народы халифата почти забыли свой родной язык. Да, это истина! А в селах, где есть духовные школы - Мадраса, картина совсем неприглядна. Там даже пастушьи собаки и щенки, охотничьи борзые лаят чуть ли не на дворцовый лад. Я бы хотел, чтобы каждому народу была предоставлена возможность сохранить свой родной язык, свои обычаи и веру. И еще, вот вы, повидавший на своем веку мыслитель, хотели бы, чтобы на всей земле был только один язык, одна религия? По-моему, нет! - Бабек, опередив философа, сам ответил на свой вопрос.
Мысль Бабека пришлась по душе философу. Не хотел перебивать его. Кивал в подтверждение каждого его слова. А Бабек разгорячился:
- Да, да!.. Я сейчас докажу вам, - взяв в руки тамбур, Бабек коснулся одной из струн. - Слышите? Хорошо ли будет, если постоянно будет звенеть одна и та же струна?
- Слушать будет невозможно, всем надоест.
Бабек коснулся сразу двух струн:
- А теперь как?
- Теперь лучше.
- На моем тамбуре четыре струны. И у каждой - свое звучание. На индийской ситаре бывает и шестнадцать, и восемнадцать струн. По-моему, благодаря многострунности ситара нравится всем. И знаменитая восточная лютня многострунна. И уд имеет струны с прекрасным звучанием... Думаю, мысль моя понятна вам? Говорят, Исхак из Мосуда ныне пытается записывать музыку на бумаге. Будь он сейчас с нами, рассказал бы о богатстве благозвучия, о разнообразии тонов и тембров.
Аль-Кинди слушал с интересом и удивлением: "Действительно ли этот пещерный человек так умен?!" По правде говоря, философ наслышался о Бабеке много нелестного и не ожидал, что тот окажется столь рассудительным и волевым.
- Вы совершенно правы, - поддержал Бабека философ. - Если бы вы с детства воспитывались не в атешгяхе, а у меня в Мадрасе, теперь слыли бы великим философом.
- Нет, - покачал головой Бабек и смягчился. - Философы - это люди, способные трудиться в окружении книг. А я люблю скакать на коне, родился с мечом в руке и умру с мечом в руке.
- Ваши мысли ценны. Но философы...
- Это просто размышления... Вы в Золотом дворце слушали пение и Гаранфиль, и Арибы, и Снят, и Фариды. Ни один из этих, голосов не похож на другой, как и струны моего тамбура. Гаранфиль из Билалабада, Ариба, говорят, из Хутана, Снят - уроженка Тавриза, а Фарида - Ширвана. Все они из разных краев и каждая поет по-своему. Разве не лучше так? Если бы на всех пирах пела только одна из них, интерес к ней угас бы. Сколько можно слушать одну и ту же певицу?.. Тот, кто затрагивает языки и вероисповедания, совершает большую ошибку... И красота людей заключается в том, что их голоса не похожи один на другой.
- Понятно, Бабек, понятно. Недолговечны языки и религий, насаждаемые мечом.
Бабек воодушевленно продолжал:
- Народам лучше знать, на каком языке им говорить, какую веру исповедовать. Тут насилие не годится. Пусть арабы придерживаются ислама... А мы - приверженцы маздакидской веры. Наша вера создает условия для спокойной, обеспеченной жизни людей. Земля, имущество - все должно принадлежать общине, говорит наша вера. Ремесленники пусть работают сообща, доход делят поровну. Маздакидская вера учит, что женщины и мужчины равноправны; что не пристало взимать налоги с бедных крестьян... А халиф Мамун даже у попрошаек вымогает долю, будто сам нищий... Мы - сторонники свободной любви и даже вот этого красного вина.
Беседа в ставке продолжалась, никто не замечал, как летит время. Аль-Кинди пообещал Бабеку по возвращении из Китая прислать ему еще книги. И, в первую очередь, написанные им самим. Мало-помалу старого философа стало клонить ко сну. Телохранители Бабека постелили гостю в углу пещеры. Бабек сказал:
- Вижу, вам спать хочется... Ваша постель готова! Но прошу извинить, здесь не Золотой дворец, укроем вас овчиной. Аль-Кинди ответил:
- Очень хорошо. В этом - своя прелесть, ученый всегда должен
быть со своим народом.
Старый философ лег в свою постель и, зевая, сказал:
- Рано утром мы должны пуститься в путь. Дадите ли нам пропуск, чтобы в пределах Азербайджана нас не трогали, и позволили беспрепятственно удалиться?
- Будьте покойны.
Вскоре старый философ заснул. Бабек подбросил в очаг сухих дров. Вокруг разлетелись искры. Во дворе завывал ветер. Бабек, не раздеваясь, прилег на войлок. Сон не шел к нему. Мысли устремлялись на поле предстоящего боя... Казалось, полководец Мухаммед ибн Гамид занес меч над его головой: "Халиф Мамун послал меня отрубить голову тебе, гяур!.."