— Босс, да?
— Так тебя называет Хейли. Большой Босс.
— Я не уверен, что в ее фразе заложена хоть толика уважения.
— Не уверена, что и в моей есть хоть капля того-же.
Он засмеялся и покачал головой.
— Ты такая же вспыльчивая, как и твоя мама. — Открыв дверь в магазин, он подождал, пока я войду внутрь.
Я кивнула, чтобы он шел первым.
— Это не свидание.
— Ты права. Моя ошибка. — Он шагнул внутрь и отпустил дверь.
Она быстро начала закрываться, и я схватилась за ручку. Меня потянуло за дверью. Она оказалась намного тяжелее, чем я ожидала. После того как открыла ее и протиснулась внутрь магазина, я трусцой побежала догонять Фишера, который уже был на полпути к задней части магазина.
— Какой у тебя размер обуви? — спросил он.
— Тридцать девятый.
— Правда? — он оглянулся на меня. — Большие ноги.
Я сморщила нос.
— Тридцать девятый размер — это не так уж и много.
— Для женщины — много.
— Пфф… — Я покачала головой.
— Садись. — Он кивнул в сторону скамейки.
— Я не собака. — Я удержалась от попытки доказать… ну… что я не собака.
— Ты права. Собака вела бы себя лучше.
— Придурок. — Я плюхнулась на скамейку, пока Фишер разыскивал сотрудника.
Через несколько минут он вернулся с тремя коробками.
— Снимай обувь.
Я выскользнула из своих мокасин.
— Риз… — Он уставился на мои ноги. — Где твои носки?
— У моих мокасин шерстяные вставки. Носки не нужны.
Он ворчал. Это означало, что он злится на меня.
— Ну, не требуются. — Я пожала плечами.
Бросив три коробки на скамейку рядом со мной, он протопал своими рабочими ботинками в направлении стеллажа с носками. Быстро выбрав пару, он сорвал с них бирку и протянул их мне.
— Надень эти носки. — Его бесцеремонное отношение не позволило мне сказать или сделать что-либо, кроме того, что он попросил меня сделать.
— Вот. — Он достал из первой коробки ботинки и ослабил шнурки, прежде чем передать их мне.
Я просунула в ботинок ногу, но, прежде чем успела завязать шнурки, Фишер сгорбился передо мной и завязал шнурки быстрыми и яростными движениями.
— Шагай.
Встав по команде, как послушная собака, я пошла, правда, ковыляя, потому что на мне был только один ботинок. Остановившись у напольного зеркала, я осмотрел его.
— Ну как? — спросил он.
— Они уродливые.
Еще одно ворчание. По крайней мере, я думала, что это ворчание. Может быть, это было рычание.
— Знаешь, что еще уродливо? Пальцы ног, в которые воткнуты гвозди, или пальцы, раздавленные тяжелыми предметами. Позволь мне перефразировать вопрос. Как они подходят?
— Они? Ты серьезно? Примерка одного сапога ничего мне не говорит, кроме того, что он уродлив… и в нем трудно ходить.
— Отлично. Рад, что они тебе нравятся. Вот. Надень другой сапог, и давай найдем тебе каску.
Я надела другой сапог и завязала его гораздо медленнее, чем Фишер. Затем я последовала за ним в другую часть магазина, пока он нес коробку, в которой лежали мои мокасины и бирка с носков.
— Давайте посмотрим, подойдет ли тебе эта. — Он надел мне на голову каску.
— Она большая.
Он снял ее и затянул внутренний ремешок.
— Как тебе сейчас?
Я кивнула.
— Лучше.
— Пойдем.
— Я сделала что-то не так? — спросила я, пытаясь догнать его.
— Нет. У нас просто много работы после обеда.
— И я не надела носки.
— И ты не надела носки, — вторил он мне, ставя коробку и каску на стойку кассы.
— Ты собираешься меня уволить?
Работник по другую сторону прилавка настороженно посмотрел на нас.
— Не раньше, чем мы доберемся до грузовика. — Он приложил свою кредитную карту к аппарату и сунул ее обратно в бумажник.
Глаза работника расширились, сосредоточившись в основном на мне.
— Должна ли я буду вернуть тебе деньги за ботинки и каску, если ты меня уволишь?
— Да. — Он схватил коробку, прежде чем она успела положить ее в пакет, затем нахлобучил каску на мою голову, немного криво. — Пошли.
— Это… все это там… это было частью тех пятидесяти процентов, которые я должна игнорировать. Верно?
— Ты на работе. Никогда не игнорируй меня, когда ты на работе.
— Значит, я могу игнорировать тебя, когда ухожу с нее?
— Ты можешь делать со мной все, что захочешь, когда закончится рабочий день.
И вот опять!
Он опять это сделал. Его слова были настолько заманчивыми, что у меня не оставалось выбора, кроме как позволить своему разуму думать о самых неподходящих вещах.