— Спасибо. А… — мой взгляд указал на дверь в дом, — …Энджи ушла?
— Нет, — ответил он напряженным голосом, продолжая тренировку. — В душе.
— А ты… спал на диване или в свободной комнате?
— Нет. Это моя кровать. Почему я должен был спать где-то еще?
С трудом сглотнув, я стиснула зубы и пожала плечами. Все мое тело напряглось от гнева.
— Ты прав. — Мне удалось вымолвить эти слова. — До встречи. — Я повернулась, затаив дыхание, сдерживая все, что пыталось вырваться из моих губ на свободу.
— Ты хочешь знать, был ли у меня с ней секс, да?
Мои ноги замерли на месте, но я не смогла повернуться.
— Нет.
— Нет? Правда? Ну, мы занимались. С полным проникновением. Нет ничего лучше, чем погрузиться в женщину по самые яйца. Никакого сдерживания. Никаких хрупких девственных плев. Никакого чувства вины. Только чистый трах.
Слезы навернулись мне на глаза, прежде чем я успела вздрогнуть от его пошлости, и я заставила свои ноги сделать быстрые, гигантские шаги из гаража.
— Не так быстро. — Я услышала стук гирь о резиновый коврик, а в следующий момент он схватил меня за руку и развернул лицом к себе. — Это шутка. — Он покачал головой и усмехнулся, а другой рукой промокнул мокрые уголки моих глаз.
— Это ужасная шутка, — прошептала я, преодолевая комок в горле.
— Возможно. Но Рори возвращается домой через несколько дней. — Он выдохнул долгий вздох. — И ты сказала, что тогда все прекратится. Ты сказала, что не хочешь, чтобы она знала. Так что, если мы в нескольких днях от того, чтобы покончить со всем этим… тогда тебе нужно взять себя в руки.
Это подтверждение? То, которое говорило, что его чувства ко мне совсем другие, чем мои к нему? Это было отвратительно.
Отдернув руку, я закончила вытирать глаза, прежде чем новый виток эмоций вырвался на сцену.
— Я держу себя в руках. Я просто не эмоционально мертва, как ты. Не потому, что мне восемнадцать. А потому, что я хороший человек с настоящими эмоциями, и это никогда не изменится. Так что извини, если мысль о том, что ты трахаешься с кем-то сразу после того, как почти поглотил меня, как какую-то безвкусную закуску, немного расстраивает, но это только потому, что я не предлагаю себя кому попало, как, очевидно, делаешь ты.
Голова Фишера дернулась назад.
— Во-первых… — он поднял палец к моему лицу, — Ты не позволила мне попробовать тебя, так что отсылка на безвкусицу несправедлива. А во-вторых… — он поднял еще один палец —…если ты намекаешь, что Энджи — этот «кто попало», то тебе нужно еще раз проверить свои факты.
Мое лицо приняло самое грозное выражение, которое, вероятно, только придавало мне вид зажатости.
— Ты… ты… — Мои руки сжались в плотные кулаки.
Он ухмыльнулся.
Арр!
Я ненавидела его за то, что он ухмыляется, когда в том, что мы обсуждали, не было ничего смешного.
— Для кроссвордиста, как ты там себя назвала, тебе явно не хватает словарного запаса, когда на тебя давят.
Моя ненависть росла. Сначала его ухмылка, потом дурацкое коверканье слова «кроссвордист». Я не хотела улыбаться. Нельзя было, чтобы он своим намеренным или ненамеренным юмором скрадывал мой гнев. И все же я стояла, сжимая руки в кулаки, и неизбежная ухмылка забиралась на мое лицо.
— Ты такой глупый. Никогда больше не ссылайся на мой возраст, ведь ты только что назвал меня ботаническим термином, обозначающим растения семейства капустных. Это не то же самое, что «кроссвордист» — тот, кто конструирует или хорошо разгадывает кроссворды. — Я добавила еще и закатывание глаз для пущей убедительности.
— Брокколи. Капуста. Цветная капуста. Я знаю. Я не такой глупый, как ты думаешь. Опять же, ты просто не понимаешь моего юмора.
— Я иду в церковь. — Я повернулась на пятках и направилась в сторону маминой машины.
— Передай от меня привет девственницам.
— Придурок, — пробормотала я, но не без ухмылки, потому что Фишер Мэнн был таким… особенным.
***
— С возвращением. Рад видеть тебя снова. — Знакомое лицо встретило меня, когда я села на лавку в классе воскресной школы. — Я Брендон.
Я кивнула.
— Да. Я помню. — На самом деле нет.
— Это хорошо. Нам не хватало тебя на библейских занятиях для одиноких в среду вечером.
— Я неважно себя чувствовала. Голова болела. — Самое трудное в церковной семье — это ответственность, которая приводила к истинам, которые они не хотели слышать, или ко лжи, которую они с радостью проглатывали, хотя Бог знал. Он всегда знал. Как и в то утро, во время проповеди я не думала о словах, эхом разносившихся по храму. В голове прокручивалась предыдущая ночь. Когда на моих коленях лежала открытая Библия, а вокруг меня люди отвечали на Евангелие «аминь», я сжала бедра вместе и думала о Фишере между ног, беззвучно произнося свое собственное «аминь».