— Вы думаете, он… он как-то причастен к её исчезновению? — выдохнула я, и самой стало страшно от этой мысли.
Арсений резко обернулся. В его глазах снова вспыхнул тот самый огонь.
— Я знаю. У меня нет доказательств. Но я знаю. И он знает, что я знаю. Поэтому я здесь. В этой золотой клетке. Мой «нездоровый» рассудок — удобная тюрьма. А ты… — он посмотрел на меня с внезапной, пронзительной жалостью, — ты теперь часть его доказательства. Доказательства того, что он может стереть память о ней. Заменить её. И… и стереть меня окончательно.
В коридоре послышались шаги. Твёрдые, быстрые. Матвей.
Арсений вздрогнул, и в его глазах мелькнул животный, давний страх.
— Уходи, — прошептал он отчаянно. — Сейчас. И если у тебя есть хоть капля разума — беги из этого дома. Пока не стало поздно. Пока он не начал ломать и тебя.
Но было уже поздно. На пороге появилась тень. Матвей. Его лицо было бледным от гнева, который он сдерживал только силой воли.
— Арсений. Я предупреждал.
— Я просто показывал нашей «гостье» свою коллекцию, — с нарочитой небрежностью сказал Арсений, но его руки дрожали.
— В твоей комнате. Куда ей вход воспрещён. Анжелика, с вами.
Матвей взял меня за локоть. Его пальцы впились в кожу почти до боли. Он повлёк меня прочь. Я обернулась на последний взгляд. Арсений стоял посреди своей комнаты-склепа, одинокий и разбитый, и смотрел нам вслед. Не на брата. На меня. И в его взгляде было послание, которое я уже не могла игнорировать: «Ты следующая».
Матвей не сказал ни слова, пока мы не поднялись в мои апартаменты. Только тогда он отпустил мою руку.
— Вы нарушили правило, — сказал он тихо, и эта тишина была страшнее крика. — Вы поставили под угнопу. Вы будете наказаны.
— Наказаны? Как? — голос мой дрожал.
— Лечение для вашей сестры. Следующий транш будет заморожен. До тех пор, пока я не решу, что вы снова заслуживаете доверия.
— Вы не можете! — вырвалось у меня. — Это же её жизнь!
— Это — наши условия, — отрезал он. — Ваша жизнь здесь — это обеспечение её жизни там. Нарушаете правила — страдает она. Понятно?
Это был не просто ультиматум. Это была демонстрация силы. Он показал, кто держит все нити. Даже те, что были за сотни километров отсюда, в палате больницы.
Он ушёл. Я осталась одна, дрожа от ярости и бессилия. Он мог всё. И Арсений был прав. Я была пешкой. Дорогой, красивой пешкой, которую двигали по доске в большой игре, смысла которой я не понимала.
Но в страхе теперь проступила новая, тёмная струйка. Любопытство. Что случилось с Софией? Почему Арсений так уверен в вине брата? И что Матвей на самом деле пытался заместить, приводя сюда меня?
Тень, которую я должна была просто «обнимать» ради сестры, оказалась чёрной дырой. И она начала затягивать меня. Не только страхом. Вопросом. А вопросы — это первый шаг к неповиновению.
Но пока что единственным ответом был холод в моей комнате и ледяная тишина, нарушаемая лишь далёким, навязчивым эхом рояля из крыла брата.
Глава 7
Замораживание Матвеем платежей за лечение сестры стало холодным душем, отрезвившим и одновременно обжегшим душу. Страх за Алену был сильнее всего — острый, животный, парализующий волю. Но теперь к нему примешалась горечь и ярость от собственного бессилия. И странное, назойливое любопытство, которое Арсений посеял в самом сердце этого страха. Оно пустило корни, несмотря на запрет.
Я стала осторожной тенью в особняке. Выполняла свою «роль» на публике: улыбалась, держалась под руку с Матвеем на редких выходах, оттачивала светские любезности. Он наблюдал за мной с ледяным одобрением, видя лишь покорность. Агафья, хозяйка-ключница, смотрела на меня всё с тем же непроницаемым взглядом, в котором читалась не то жалость, не то предостережение.
Но внутри я выстраивала карту дома и его обитателей. Избегала крыло Арсения, но прислушивалась. Игра на рояле доносилась теперь чаще — то отрывки той самой мелодии, то хаотичные, тревожные аккорды, обрывающиеся на полуслове. Это был его язык. Я начинала его слышать.
Однажды, когда Матвей уехал в город на совещание, а особняк погрузился в свою дремотную, бдительную тишину, я решилась. Не к Арсению. Я направилась в библиотеку — место, где, как мне казалось, могла храниться память о Софии, если Матвей не стёр её полностью.