Библиотека была огромной, с галереями и винтовыми лестницами. Пахло старой бумагой, кожей и пылью. Я искала не книги. Я искала следы. Фотографии, письма, старые счета — всё, что могло пролить свет на ту, чьё место я занимала.
Сначала ничего. Полки ломились от классики, дорогих альбомов по искусству, юридических томов. Всё было безупречно и безлично. Но в самом дальнем углу, за тяжелым резным столом, я заметила небольшой шкафчик с замысловатым замком. Он не вписывался в общий строгий стиль. На его фронтоне была вырезана едва заметная лира.
Сердце забилось чаще. Я потянула ручку. Заперто. Оглянувшись, я попробовала несколько очевидных вариантов — даты, которые знала из дела: день рождения Матвея, дата основания «Ворон Индастриз». Ничего. Пальцы сами потянулись к клавишам воображаемого рояля. И я набрала первые ноты той самой мелодии. Ту, что слышала во сне и из-за двери Арсения: до, ре-диез, соль…
Тихий щелчок. Замок поддался. Легкая дрожь пробежала по спине.
Внутри лежали не документы. Это была память. Папка с нотами, испещренными женским почерком с изящными завитками. Несколько фотографий. София. Настоящая.
Она была не моей копией. Она была… ярче. Солнечнее. Её улыбка на снимках была живой, непринуждённой, а не той холодной маской, которую тренировала я. На одной фотографии она смеялась, запрокинув голову, сидя за тем самым чёрным роялем. На другой — смотрела с нежностью на человека за кадром. Я была почти уверена, что это был Арсений. А на последней, самой потрёпанной, они были вместе — Арсений и София. Он обнимал её за плечи, а она прижималась к нему щекой. Они выглядели счастливыми. И целостными. Миром для двоих.
Под фотографиями лежало письмо. Неоконченное, на тонкой, пожелтевшей бумаге.
«Мой дорогой Арси,
Я больше не могу притворяться. Сегодня за обедом Матвей снова говорил о планах, о будущем, в котором для меня нет ничего, кроме роли, которую я должна играть. Он смотрит на меня, как на свой очередной проект. А я смотрю на тебя и задыхаюсь от того, что должна это скрывать. Он никогда не поймёт. Он владеет людьми, как вещами. Я боюсь…»
На этом письмо обрывалось. Оборвалось, как её присутствие в этом доме.
Я сидела на холодном полу библиотеки, сжимая в руках эту хрупкую улику, и мир вокруг меня перевернулся. Арсений не был сумасшедшим, одержимым навязчивой идеей. Их любовь была реальна. А Матвей… Матвей был не просто холодным дельцом, нанявшим актрису. Он был человеком, чью волю и планы они осмелились нарушить. Чью собственность — а София, видимо, была в его глазах именно ею — посягнули отнять.
Шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Я быстро, дрожащими руками, положила всё обратно, щёлкнула замком, введя ту же мелодию, и отпрянула от шкафчика.
В дверях стояла не Агафья и не Матвей. Стоял Арсений. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском. Он смотрел на шкафчик, потом на меня.
— Ты нашла, — не спросил, а констатировал. Его голос был тихим и хриплым. — Он её любил. Но не так, как я. Его любовь — это жажда обладания. Когда он понял, что её сердце принадлежит мне… для него это было не предательство. Это был дефект. Брак в его совершенной коллекции. И от брака избавляются.
— Вы думаете, он… — я не могла выговорить это слово.
— Я знаю, — прошептал Арсений. Он подошёл ближе, и в его глазах я увидела не безумие, а многолетнюю, изматывающую боль и ясное, кристальное знание, от которого сходишь с ума. — Доказательств нет. Их не может быть. Он слишком тщателен. Но она исчезла в ночь, когда я должен был уехать с ней. Она оставила мне записку — встретиться у старой пристани. Я ждал. Она не пришла. А наутро Матвей объявил, что София внезапно уехала «привести в порядок нервы». И стал меня лечить. От «галлюцинаций». От «навязчивой идеи».
Он замолчал, сжав виски пальцами.
— А теперь ты здесь. Его лучшая находка. Он верит, что может всё переписать. Стереть её и заменить. А меня — сломать окончательно, наблюдая за этим фарсом.
Внизу хлопнула входная дверь. Голоса. Матвей вернулся раньше.
Арсений встрепенулся, как загнанный зверь.
— Он не должен знать, что ты это видела, — быстро сказал он. — Спрячь это. Забудь, если сможешь. Ради своей сестры.
Он выскользнул из библиотеки, растворившись в полумраке коридора, как призрак.
Я осталась одна, с головой, гудевшей от услышанного, и с леденящим страхом в груди. Матвей был не просто манипулятором. Он был потенциальным монстром. И я жила в его логове, играя роль жертвы, которая давно исчезла.
В тот вечер за ужином Матвей был особенно внимателен. Он расспрашивал о моём дне, о планах. Его глаза, холодные и проницательные, скользили по моему лицу, ища трещины в маске.