— Вам не кажется, что вы сегодня немного бледны, Анжелика? — спросил он, откладывая вилку. — Не беспокоит ли вас что-то?
— Нет, — ответила я, заставляя губы сложиться в улыбку. — Просто немного устала. От чтения в библиотеке.
Он замер на секунду.
— В библиотеке? — повторил он мягко. — И что же вы читали?
— Бальзака, — выпалила я первое, что пришло в голову. — «Шагреневая кожа». О том, как желания уничтожают человека.
Матвей медленно кивнул, не отводя взгляда.
— Поучительная история. Напоминает, что за всё приходится платить. И что некоторые тайны лучше оставлять нетронутыми. Ради безопасности всех вовлечённых сторон.
Это была не просьба. Это была угроза, обёрнутая в шёлк. Он знал. Или догадывался. Игра в кошки-мышки стала опаснее. Теперь я знала слишком много, чтобы просто быть пешкой. Но и недостаточно, чтобы стать угрозой.
Лежа ночью без сна, я слушала тишину. Эхо рояля сегодня молчало. Но в тишине звучали другие голоса: отчаянный шёпот Арсения, строчки из письма Софии, ледяные предостережения Матвея.
Я была заложницей в двойной ловушке: долгом перед сестрой и знанием, которое могло похоронить нас обеих. Бежать? Он найдет. И остановит лечение. Остаться и играть роль? Это означало медленно сходить с ума, как Арсений, или стать бездушной куклой, как того хотел Матвей.
Но был и третий путь. Опасный, безумный. Не бежать от тени, а шагнуть в неё. Не просто искать правду, а использовать её. Против него.
Для этого нужен был союзник. Единственный человек в этом доме, который ненавидел Матвея так же сильно, как и я его боялась. Единственный, кто знал правду, или её часть.
Нужно было снова пойти на запретный контакт. Рисковать всем. Но ставки уже были слишком высоки. Я больше не могла просто быть тенью. Чтобы спасти Алису и себя, мне предстояло стать чем-то большим. Стать призраком, который будет преследовать своего создателя.
А вдалеке, из глубины левого крыла, снова зазвучали первые, тихие ноты той мелодии. На этот раз они звучали не как эхо прошлого, а как сигнал. Как призыв.
Глава 8
На следующий день особняк дышал напряжённым спокойствием после вчерашней бури. Матвей уехал с утра, оставив после себя ощущение ледяной пустоты, словно выморозившей воздух. Я выполняла ритуал «счастливой невесты»: завтракала на террасе, листала журналы, смотрела в сад. Но мысли мои были там, за дубовой дверью с занавешенным окошком.
Играть в поддавки было уже невозможно. Теперь это была война на два фронта: с Матвеем — за выживание и свободу Алисы, и с самой собой — против страха, который парализовал волю.
После обеда, когда Агафья удалилась в свои хозяйственные владения, я выскользнула из гостиной. На этот раз я не бродила наугад. Я целенаправленно двинулась по узкому служебному коридору. Мелодия из левого крыла сегодня не звучала. Была гробовая тишина, настораживающая ещё больше.
Дубовая дверь была приоткрыта. Не настежь, но достаточно, чтобы в щель проникал слабый свет. Занавеска на окошке сдвинута. Сердце упало в пятки. Это была не небрежность. Это было приглашение. Или ловушка.
Я замерла на пороге, прислушиваясь. Ни шёпота, ни бормотания. Только тиканье каких-то старинных часов внутри.
— Заходи, — раздался изнутри голос Арсения. Он звучал устало, но совершенно трезво. — Дверь открыта не для Агафьи.
Я сделала шаг внутрь.
Комната-мастерская выглядела иначе. Часть тёмных тканей со стен была снята, открывая полки, заставленные не только инструментами, но и книгами, чертежами. На мольберте у окна стоял эскиз — не законченный портрет Софии, а абстрактный, яростный вихрь линий и теней. Сам Арсений сидел не за роялем, а в кресле у камина, в котором, несмотря на тепло, тлели угли. Он смотрел на меня не безумным, а оценивающим взглядом.
— Ты прочитала письмо, — сказал он, не задавая вопроса.
— Да.
— И теперь боишься не только за сестру, но и за себя. Потому что поняла, в чьих руках оказалась.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх был слишком велик.
— Страх — это хорошо, — тихо сказал он. — Он держит в тонусе. Только не дай ему съесть тебя изнутри, как съел меня. Не дай ему запереть тебя в твоей собственной золотой клетке с видом на сад. У Матвея это отлично получается — строить клетки. Моя — в виде сумасшествия. Твоя — в виде долга.
Он поднялся с кресла и подошёл к роялю, дотронулся до клавиш, но не нажал.
— Он вернётся к вечеру. И будет проверять. Не только тебя. Меня. После вчерашнего он будет настороже. Нам нельзя больше встречаться вот так.
— «Нам»? — переспросила я, и в голосе прозвучала надежда, которой я сама боялась.
— Да, «нам», — он обернулся, и в его зелёных глазах горел холодный, решительный огонь. — Я много лет был призраком в этом доме. Болезненной тенью, которую все предпочитают не замечать. Но ты… ты появилась. Ты живое доказательство его мании. Его попытка переписать прошлое. И в этом — его слабость.