Вечер в филармонии наступил. Я была затянута в платье, которое Матвей выбрал лично — холодного нефритового цвета, «чтобы подчеркнуть глаза». Я чувствовала себя живым манекеном. В лимузине по дороге он давал последние указания.
— Вы будете рядом со мной. Улыбаться. Отвечать только на те вопросы, которые мы обсуждали. Мистер Седов будет неподалёку, на случай, если потребуются юридические нюансы. Никаких самостоятельных перемещений. Ясно?
— Ясно, — ответила я, глядя на мелькающие огни города. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.
Филармония встретила нас ослепительным светом люстр и гулким гулом голосов. Всё было как на первом приёме, только масштабнее. Вспышки камер, притворные восторги, холодные рукопожатия. Матвей был в своей стихии — неприступный, властный, контролирующий каждый вздох в своём окружении. Я держалась за его руку, улыбалась до боли в скулах.
Именно во время одного из таких рукопожатий — с каким-то важным чиновником — я почувствовала лёгкий толчок в бок. Ко мне прикоснулся официант с подносом шампанского, извинился и быстро растворился в толпе. В моей судорожно сжатой ладони оказался смятый клочок бумаги.
— Извините, в дамскую комнату, — прошептала я Матвею, делая глаза беспомощно-виноватыми.
Он на мгновение замер, оценивая. Кивнул, но его взгляд прилип к моей спине. — Пять минут. Седов, проводите.
Адвокат, тенью следовавший за нами, взял меня под локоть и повёл через толпу. В ярко освещённой, выложенной мрамором дамской комнате было пусто. Я заперлась в кабинке, дрожащими пальцами развернула бумажку. Почерк был нервным, торопливым, но узнаваемым:
«Старая оранжерея. Восточная стена, третья снизу стеклянная панель за рычагом вентиляции. Будьте осторожны. Он заподозрит. У вас будет полчаса после начала концерта, когда все займут места. Служба безопасности сосредоточена у входов. Не возвращайтесь. Бегите. А.В.»
Сердце заколотилось с новой силой. Полчаса. Мне нужно было оторваться от Седова. Сжечь записку. Я спустила её в унитаз и нажала на смыв, глядя, как бумага растворяется в водовороте.
Выйдя, я встретила ледяной взгляд адвоката.
— Всё в порядке? — спросил он.
— Да, просто поправила макияж, — я снова натянула улыбку. — Пойдёмте.
Концерт вот-вот должен был начаться. Зал гудел, приглашая гостей занять места. Матвей уже ждал меня у входа в ложу. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая следы паники.
— Задержались, — заметил он тихо.
— Очередь, — соврала я, опуская глаза.
Мы заняли места в ложе. Свет начал гаснуть. Дирижёр вышел на подиум. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь предварительным кашлем. Это был момент.
Я наклонилась к Матвею, касаясь его руки.
— У меня… кружится голова. Душно. Можно выйти на воздух, всего на минутку? В фойе. Я буду в поле зрения охраны.
Он снова пристально посмотрел на меня. В его глазах шла борьба между подозрением и нежеланием создавать сцену.
— Седов пойдёт с вами, — решил он наконец. — И не отходите от него ни на шаг.
Мы выскользнули из ложи в полумрак коридора. Адвокат был как тень. В фойе, освещённом лишь дежурными светильниками, было пусто. Из зала доносились первые мощные аккорды симфонии.
— Можно у окна? — попросила я, подходя к огромному панорамному стеклу, выходившему на внутренний двор филармонии. Седов кивнул, оставаясь на почтительном, но бдительном расстоянии.
И тут из-за угла показалась пожилая женщина в форме уборщицы. Она неуклюже несла ведро с водой и, поравнявшись с Седовым, вдруг поскользнулась. Вода и тряпки разлетелись по мраморному полу, часть брызг попала на безупречные брюки адвоката.
— Ой, батюшки! Простите ради бога! — запричитала женщина, начиная вытирать его ноги тряпкой.
Седов, брезгливо морщась, отпрянул. Его внимание было полностью переключено на катастрофу с его внешним видом. Это был мой шанс. Эти несколько секунд.
Я отступила за массивную колонну, скрывавшую от него вид на часть фойе, и почти побежала к служебной двери, которую заметила раньше. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Дверь не была заперта. Я очутилась в тёмном служебном коридоре, пахнущем пылью и моющими средствами. Без оглядки, руководствуясь лишь инстинктом и отчаянием, я метнулась к дальнему выходу, обозначенному зелёной табличкой «Выход».
Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я была на заднем дворе филармонии, в мире мусорных контейнеров и служебных машин. Найдут. Сейчас же найдут. Я сорвала с ног неудобные туфли на высоких каблуках и побежала босиком по асфальту, цепляясь за холодные стены. Мне нужно было добраться до такси. Любой ценой.