Его рука скользнула к моему плечу, к застёжке платья.
— Я могу разорвать контракт сейчас. Оставить вас с долгами и умирающей сестрой. Или… — его пальцы нашли застёжку, расстегнули первую пуговицу, — вы можете запомнить этот урок на физическом уровне. Чтобы впредь не забывать, кто здесь устанавливает правила.
Это не было желанием. В его глазах не было страсти. Была только холодная, безжалостная целесообразность. Месть, доведённая до логического завершения. Не насилие в привычном смысле — он не бил, не рвал одежду. Он просто… присваивал. Как присваивал картины, компании, жизни.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Паралич от страха и отчаяния. Мысль о том, чтобы сопротивляться, даже не возникла. Что он сделает с Алисой, если я оттолкну его? Он держал не меня. Он держал её за горло.
Он снял с меня платье методично, без суеты, как разворачивает дорогую покупку. Его взгляд скользил по моей коже, оценивающий, лишённый всякого человеческого тепла.
— Не бойтесь, — сказал он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Это просто ещё один пункт нашего негласного соглашения. Та часть, которую не пишут на бумаге.
Когда он прикоснулся ко мне губами, это было похоже на прикосновение змеи — холодное, скользящее, смертельно опасное. Я зажмурилась, пытаясь уйти в себя, отключиться. Но он не позволял.
— Смотрите на меня, — приказал он тихо, но так, что я немедленно открыла глаза. — Вы должны видеть, кто вы теперь. И для кого.
Он не пытался доставить боль. Он был удивительно аккуратен, почти клиничен в своих движениях. И от этого было в тысячу раз страшнее. Это была не вспышка гнева, а спланированная операция по слому моей воли. Каждое прикосновение, каждый взгляд были призваны не возбудить, а унизить. Напомнить о моей полной принадлежности.
В какой-то момент я перестала чувствовать своё тело. Оно стало чужим, куклой, которой он манипулировал. Я смотрела в потолок, на лепной орнамент роз, и думала об Алене. О её улыбке. О том, что она будет жить. Это была единственная мысль, которая удерживала от крика, от сумасшествия.
Когда всё закончилось, он отстранился так же безэмоционально, как и начал. Встал, поправил халат.
— Урок усвоен, — сказал он, глядя на меня с высоты своего роста. — Надеюсь, он не потребует повторения.
Он подошёл к двери, обернулся на пороге.
— Платежи за следующую неделю будут проведены. При условии вашего образцового поведения. Спокойной ночи, Анжелика.
Дверь закрылась. Я лежала на шелках своего постельного белья, которое теперь казалось мне саваном, и смотрела в темноту. Тело ныло, но боль была не физической. Она была где-то глубже. Он не просто воспользовался мной. Он стёр последнюю грань. Превратил нашу сделку в нечто гнусное и необратимое.
Я поднялась, дошла до ванной на ватных ногах и включила воду. Горячая, почти кипяток. Я пыталась смыть с себя это ощущение — ощущение его холодных пальцев, его равнодушного взгляда, его владения. Но оно въелось под кожу.
Только стоя под почти обжигающими струями, я позволила себе тихо, беззвучно зарыдать. От бессилия. От стыда. От страха. И от чудовищной, гнетущей благодарности за то, что Алиса будет жива.
Он рассчитал всё верно. Этот «урок» я запомнила на клеточном уровне. Он сломал не тело. Он сломал последние иллюзии о том, что в наших отношениях может быть что-то, кроме сделки. Теперь я знала свою цену до копейки. И знала, что расплачиваться за малейшую провинность буду не только я.
Я вернулась в постель, завернувшись в халат. За окном начинал светать. Где-то в левом крыле, как насмешка, зазвучали первые, неуверенные ноты рояля. Мелодия была незнакомой. Наверное, Арсений сочинял что-то новое. Новую пытку для брата. Новую боль.
А я лежала и понимала, что стала частью этой больной симфонии. Больше не наблюдателем. Не пешкой. А чем-то ещё более жутким — живым напоминанием, трофеем, доказательством власти. И с этого момента бежать было уже невозможно. Даже если бы я физически смогла убежать, этот вечер навсегда остался бы со мной. Шрамом на душе. И семенем мести, которое только что было посеяно в самой глубине моего унижения.
Месть ещё не оформилась в мысль. Она была просто тёмным, тлеющим углём где-то на пепелище моей гордости. Но она была там. И однажды, я знала, она вспыхнет.
Я ждала паники, страха, желания избавиться. Но пришло лишь леденящее спокойствие. И понимание. Его месть не была в том, чтобы убить или посадить. Его месть была изощреннее. Он отпустил меня, зная. Зная, что часть его всегда будет со мной. Что его кровь, его имя, его наследие будут жить в ребёнке, которого он никогда не признает, но чьё существование навсегда привяжет меня к нему невидимой нитью.