Я подошла к окну. Оно выходило в парк — такой же ухоженный, мрачный и безжизненный. Фонтаны не били. Скамейки стояли пустые. И снова эта тишина.
Мои вещи выглядели здесь жалким, цветным пятном. Я открыла чемодан, достала старую футболку, прижала её к лицу. От неё пахло домом. Котлетами, краской, нашим дешёвым гелем для душа. Я закрыла глаза, пытаясь удержать этот запах, удержать образ Алёны, нашей тесной кухни, солнечного зайчика на стене.
Но запах ускользал, растворяясь в тяжёлом, старинном воздухе особняка. А из коридора доносился новый, едва уловимый аромат. Сладковатый, пудровый, с горьковатой нотой. Как засохшие цветы в забытой книге.
Я не знала тогда, что это пахли духи Софии. Её призрак уже ждал меня.
Первый день в тени начался.
Глава 4
Восемь часов. Ровно.
Я стояла перед зеркалом в платье, которое нашла в гардеробной. Его там оказался целый ряд — все на мой размер, все в одной стилистике: платья-футляры, блузки с жабо, юбки-карандаш пастельных тонов — пудрово-розовые, мятные, ванильные. Ничего яркого. Ничего моего. Это был чужой гардероб для чужой роли. Я выбрала самое простое — кремового цвета, с высоким воротником. Оно было ужасно.
Отражение в огромном трюмо было чужим. Я казалась себе призраком, заблудившимся в музее. Я потянулась, чтобы распустить волосы, собранные в тугой пучок, но остановилась. София, судя по портретам внизу, носила их уложенными в сложные причёски. Мои, ещё не отросшие, висели бы просто так. Не по сценарию.
На стук в дверь я вздрогнула, как преступница.
— Господин Матвей Ильич ждёт вас в столовой, — донёсся голос Агафьи из-за двери.
Обеденный зал был таким же огромным и леденящим, как и всё здесь. Длинный дубовый стол, способный усадить двадцать человек, был накрыт только на одном конце. Под канделябрами с негорящими свечами. Матвей Воронов сидел во главе, спиной к камину, в котором, вопреки вечерней прохладе, не тлело ни полена. Он был в тёмном домашнем пиджаке, и в мягком свете люстры его лицо казалось ещё более резким, словно вырезанным из тёмного мрамора.
— Садитесь, — сказал он, не глядя на меня. Его внимание было приковано к планшету, лежащему рядом с тарелкой из тончайшего фарфора.
Я скользнула на стул напротив, стараясь не скрипеть. На моей тарелке лежала фаршированная рыба с каким-то сложным соусом. Она выглядела как произведение искусства, которое жалко есть. У меня не было ни капли аппетита.
— Завтра в три часа приедет стилист, — начал он без предисловий, наконец отложив планшет. Его глаза, холодные и оценивающие, остановились на мне. — Он приведёт в порядок ваши волосы. Покрасит, если понадобится. Вам нужен идеальный каштановый оттенок. Без рыжины.
Слово «покрасит» прозвучало как приговор.
— Мне нравятся мои волосы, — выпалила я тихо, но чётко.
— Это не имеет значения, — он отрезал кусок рыбы, движение ножа было безупречно точным. — У вас есть роль. Внешность — её часть. Вы получили аванс на лечение сестры. Процедуры уже начались. Взамен я требую соблюдения условий.
Он говорил о деньгах, об условиях, как о погоде. Ни тени смущения или понимания. Я почувствовала, как по спине разливается жар унижения. Он купил не только мой год. Он купил право перекрашивать меня, как куклу.
— Хорошо, — прошептала я, глядя на свою тарелку. Рыба смотрела на меня стеклянным глазом.
— В пятницу, — продолжил он, — здесь будет небольшой приём. Пятнадцать человек. Вы будете представлены как моя невеста. Список гостей и краткие досье вам предоставит Марк. Ваша задача — быть сдержанной, приветливой и держаться рядом со мной. Никаких личных мнений, никаких подробностей о вашем прошлом. Вы из семьи архитектора, учитесь в академии искусств. Всё.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. «Небольшой приём». Пятнадцать хищников в смокингах и вечерних платьях, которые будут разглядывать новую диковинку Матвея Воронова.
Ужин продолжался в гнетущей тишине, прерываемой только тихим звоном приборов. Я ковыряла еду вилкой, но так и не съела ни куска. Он же ел методично, без удовольствия, как будто выполнял необходимую биологическую функцию.
Когда Агафья принесла десерт — воздушный безе с ягодами, — я набралась храбрости.
— Здесь… здесь кроме нас и прислуги больше никого не живёт? — спросила я, глядя на бесконечную, пустующую темноту за окнами.
Ложка в его руке замерла на долю секунды. Так быстро, что я могла это и вообразить.
— Кроме нас, — ответил он, и его голос стал ещё более гладким, обтекаемым, — здесь живёт моя семья. И память о ней.