Я невольно сделала шаг назад. Паркет под ногой жалобно скрипнул.
Он обернулся.
И мир перевернулся.
Я никогда не видела такого выражения на человеческом лице. Сначала — шок. Потом — дикое, невероятное, лихорадочное узнавание. Его зелёные глаза (такие живые, такие невероятно глубокие после ледяных озер Матвея) расширились, в них вспыхнул целый пожар из боли, надежды и безумия.
— Софи… — сорвалось с его губ шёпотом, надтреснутым, хриплым.
Он сделал шаг ко мне. Я отшатнулась, прижавшись спиной к холодной стене.
— Нет, я… Я не…
— Ты вернулась, — он перебил меня, и теперь в его голосе звучала уже не надежда, а уверенность, тяжёлая и горячая, как расплавленный металл. Он был близко. Я чувствовала исходящий от него жар, запах дорогого коньяка и чего-то ещё — дикого, неукротимого. — Я знал. Я знал, что ты не могла просто уйти. Не могла оставить меня здесь одного.
— Вы меня путаете, — выдавила я, и мой голос дрожал. — Я Анжелика. Невеста Матвея.
При имени брата что-то дрогнуло в его лице. Пожар в глазах на мгновение погас, сменившись щемящей, пронзительной болью. Но тут же вспыхнул с новой силой — теперь в нём было ярость и ревность.
— Его? — он фыркнул, и это звучало горько и презрительно. — Он снова пытается присвоить то, что ему не принадлежит. Как тогда.
Он протянул руку, почти касаясь моей щеки. Его пальцы дрожали.
— Ты не понимаешь… Ты не можешь быть с ним. Он убьёт в тебе всё живое, как убил…
— Арсений.
Голос прозвучал с другого конца галереи. Тихо, но с такой неоспоримой силой, что мы оба вздрогнули. Матвей стоял в дверном проёме, освещённый светом из холла. Он был безупречен в тёмном костюме. Его лицо было маской холодного, абсолютного спокойствия. Но в голубых глазах бушевала настоящая арктическая буря.
— Ты пугаешь нашу гостью, — произнёс Матвей, делая ударение на «гостью». — Извинись и пройди в свою часть дома.
Арсений (теперь я знала его имя) медленно, нехотя опустил руку. Его взгляд не отрывался от меня, полный немого вопроса, немой мольбы.
— Она не «гостья», — пробормотал он, но звучало это уже как-то сдавленно, устало. — Она…
— Она моя невеста, — закончил за него Матвей, и в его голосе прозвучала сталь. — И ты будешь оказывать ей соответствующее уважение, или я вынужден буду принять меры. Вспомни наше соглашение.
При слове «соглашение» Арсений сжался, как от удара. Вся пылкость, весь огонь в нём разом погасли, оставив после себя только пустоту и тень. Он бросил на брата взгляд, полный ненависти и бессилия, потом ещё раз посмотрел на меня — на этот раз с такой тоской, что у меня сердце упало куда-то в пятки, — и, пошатываясь, скрылся в темноте противоположного коридора.
Тишина, наступившая после его ухода, была ещё страшнее.
Матвей подошёл ко мне. Он не смотрел на меня, а осматривал, как инженер осматривает механизм после сбоя.
— Вы вышли не туда, — констатировал он. — Впредь прошу не покидать своих апартаментов без сопровождения Агафьи или Марка.
— Кто это был? — спросила я, всё ещё не в силах прийти в себя.
— Мой младший брат. Арсений. Он… нездоров. — Он произнёс это так, будто говорил о хронической болезни, вроде мигрени. — Эмоционально нестабилен. После исчезновения Софии ему стало хуже. Он часто путает реальность с плодами своего воображения. Вы не должны обращать на него внимания.
«Он принял меня за неё», — хотела я сказать, но слова застряли в горле. Потому что это было не просто «принял». Он узнал. С той страстью и болью, которой не бывает у просто запутавшегося человека.
— Теперь, — Матвей подал мне руку, и его движение было безупречно вежливым, но в нём не было ни капли тепла, — наше общество ждёт. Улыбайтесь, Анжелика. И помните — вы счастливая невеста.
Он взял мою руку и положил её на свой локоть. Его прикосновение было холодным, как и всё в нём. Мы пошли навстречу свету, голосам, музыке. Но я чувствовала, как за спиной, в темноте галереи, на меня смотрит пара зелёных, полных боли и безумия глаз. И запах увядших пионов, казалось, навсегда въелся мне в кожу, смешавшись со страхом и странным, запретным сочувствием к тому, кого здесь называли «нездоровым».
Первая встреча с тенью состоялась. И эта тень оказалась не холодной и безжизненной, как я думала. Она была огненной, живой и опасно притягательной.