– Открой дверь, малышка. – Низкий голос Уилла находит отклик в глубине души, давая мне финальный рывок сделать это.
Этим утром я проснулась, переполненная волнением и с улыбкой, растянувшей мои щеки. На минуту я забылась. Неопределенность, что принесет сегодняшний день, сокрушила меня. Какой она будет? Кем буду я для нее? Я была благодарна за такую возможность, но в то же время нервничала. Не хотелось переутомлять ее, но мне нужен был этот день.
Мне был нужен он ради меня.
Мне был нужен он, чтобы вызывать его в памяти.
Мне был нужен он, чтобы хранить его при себе, когда я поеду в университет.
Я нуждалась в подтверждении того, на что я надеялась. Я слишком давила на себя и на нее, гадая, был ли сегодняшний день днем, когда, так или иначе, ее диагноз сотрется, и мой страх перед жизнью без бабушки уйдет.
Я – жадная, веду себя, словно вся жизнь, полная любви и уроков, сведется к одному дню, но я вишу на волоске. Настоящее подавляет прошлое; прошлое, в котором была моя бабушка, а настоящее – это то, где она находится в своем теле, но не в своем уме.
– Я могу сделать это, - шепчу я.
– Ты можешь. Не важно, что случится сегодня. Это еще одно воспоминание, которое ты можешь сохранить здесь, – он стучит по моей голове. – Может, оно будет отличаться от того, каким ты его представляешь, но помни, нужно подстраиваться под реальность. Как будто это экстренный выпуск. – Его слова разумны. Поступки благородны. Его любовь исцеляющая.
Бабушка и ее сиделка ждут в отдельной комнате, из колонок раздается успокаивающая музыка – своевременная ароматерапия… бабушка спокойна. Она улыбается, расслаблена и, смею сказать, в предвкушении. Она болтает со своей сиделкой и прерывается, заметив меня.
– Это моя подруга. Она пришла отпраздновать мой день рождения. – Это не день ее рождения, и я – ее внучка, черт побери, а не подруга.
– Привет, бабушка. Привет, Аделаида. – Я позволяю улыбке прицепиться к моему лицу так, как религиозный фанатик цепляется за крест. Так, будто это спасет меня. Поддержит меня, когда я захочу свалиться на пол. – Готова, чтобы тебя побаловали?
Бабушка кивает и ерзает в своем кресле, взволнованная, словно ребенок, попавший в парк аттракционов. Входит координатор и ведет нас в раздевалку, объясняя, что делать, и какие процедуры нам проведут. Они смогли организовать так, чтобы все проходило в одной комнате, таким образом бабушке не нужно будет перемещаться, и можно свести к минимуму ее замешательство. Мы начнем с ухода за лицом и педикюра, а закончим массажем.
Все проходит гладко, без перерывов на всякую чепуху или болтовню. Бабушка рассказывает мне, что она готовила (она не готовила), в какие поездки собирается (она не собиралась), и как дедушке понравится этот оттенок красного, который она выбрала под цвет своих туфлей (ему бы понравилось). Во время массажа она становится взвинченной, и мое внимание сосредотачивается на ее движениях. Не могу расслабиться. Она начинает шлепать массажистку по рукам, перекатываясь с одного бока на другой, избегая ее прикосновений. К ней подходит Аделаида и старается успокоить. Я приподнимаюсь, туго закручиваю полотенце и иду к ней. Бабушка садится прямо и готовится слезть со стола.
Я дотягиваюсь до ее руки и веду переодеться. Открываю дверь в раздевалку и застываю. – Эмма, не думаю, что тебе нужно это делать снова. Мне не нравится, что ты позволяешь чужим людям прикасаться к себе. – Я поворачиваю голову и теперь могу видеть ее лицо. Эмма. Она только что обратилась ко мне по имени. Ее глаза ясные, сощуренные от беспокойства, она прочищает горло, привлекая мое внимание к своему рту. Он двигается.
– Что?
– Я сказала, что не надо меня заставлять рассказывать об этом твоему папе. Ему бы не понравилось, что ты была голая в присутствии тех людей. Обещай мне, что ты сюда не вернешься. – Открываю свой рот и не могу произнести ни слова. Я моргаю, избавляясь от влажности, скапливающейся в глазах. – Эмма, успокойся. Сегодня я была рядом, но просто не уверена, что такое допустимо. Я проголодалась, пойдем. – Я позволяю Аделаиде увести бабушку и помочь ей одеться; я стою, как вкопанная, на том месте, где срослось мое сердце. Образовавшаяся трещина затянулась, делая его вновь целым.