— Хороший квас, — сказал я.
— Сам делаю, — ответил Бертран. — Давно научился, еще в Утесе.
Он не торопился говорить. Сидел, пил квас, смотрел на костер. Я доел кашу, отставил миску в сторону и тоже взялся за кружку. Я успел осушить половину кружки мелкими глотками, прежде чем он заговорил снова.
— Странный ты человек, — наконец сказал Бертран. — Я много людей в Пределе видал. И разных. Но ты из них самый странный.
Я пожал плечами и перемотанное плечо отозвалось болью.
— На тебе места живого не осталось, а ты впихиваешь, — продолжил он. — Да и мозоли на руках у тебя явно не от топора.
— Что поделать, если работа такая, — попытался отшутиться я. — У наемников жизнь не сахар.
— Наемники, говоришь, — повторил Бертран и усмехнулся. — Я ведь служил стражником в Утёсе Ветров, парень. Смекаешь, к чему веду?
Из меня разом выбило все тепло от горячей пищи и холодного кваса. Я невзначай положил руку на пояс, поближе к клинку. Бертран не спешил говорить, но я уже понял, что он меня узнал.
— Я тебя видел, — прошептал он. — Один раз, зим семь или восемь назад. Ты тогда был рядом с лордом Ронаном, на вид еще совсем сопляк. Я тогда в дозоре на Стене дежурил. Смотрел на вас и думал: вот везет же кому-то. Мальчишка, а уже оруженосец. А я полжизни конюшни разгребал, чтобы потом на стене гнить.
В его рассказе о прошлом четко проступала горечь.
— Ты быстро пошел вверх, Кассиан. Тогда весь гарнизон без умолку загалдел о «Новой Надежде Королевства», — он сплюнул на землю. — А потом ты ушел на Путь Героя. И я думал: ну вот, и с Утеса может выйти неплохой Герой, пусть даже и всего один. Зато он будет как Гедеон. Или даже лучше.
Бертран замолчал, но я не спешил его перебивать. Сердце билось ровно, хотя внутри все сжалось, как пружина.
— И где теперь тот рыцарь, где «Новая Надежда»? — вдруг вспылил Бертран, его голос перешел на громкое злое шипение. — Почему я, старый стражник, всю жизнь драивший конюшни, теперь сильнее и быстрее тебя? Почему ты здесь, в Пределе, а не там, наверху, где тебе самое место?
Бертран завелся, его несло, и остановиться он уже не мог.
— Что случилось, а? Сдох твой Гедеон? Или ты сам сдох? Нет, ты вон сидишь, кашу жрешь. Так какого демона ты здесь делаешь⁈
— Меня несправедливо осудили, — по-простому ответил я.
Бертран оборвался на полуслове и застыл. Прямо на глазах его лицо осунулось, а злость уступила место растерянности. Он долго молчал, и я его не торопил.
Наконец, Бертран шумно выдохнул.
— Понятно, — сказал он тихо. — Теперь все встало на свои места.
Он покивал несколько раз, словно соглашаясь с мыслями в своей голове. Посидел еще немного, глядя в землю.
— Значит, сейчас мы с тобой равны, — произнес он. — Предел уравнивает всех, парень.
Он поднял кружку, залпом допил остатки кваса и резко поднялся с пенька.
— Хорошо потрудились сегодня, — сказал он. — Так держать.
И хлопнул меня по плечу. А затем зашагал в сторону от костра, вглубь деревни. Я дождался, пока он уйдет, и так же залпом осушил уже потеплевший в руке квас. Поставил кружку на пенек, поднял с земли топор и двинулся к своему сараю. Мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился.
Я отворил засов и скользнул внутрь сарая. Теперь на двери была привязана веревка, а в стене рядом торчал колышек: простой механизм, чтобы сарай можно было запирать и изнутри. Я запер дверь, развернулся и шагнул вглубь. И чуть не навернулся на брошенных кем-то посреди сарая сапогах.
— Руки бы поотрывать… — выругался я.
А потом понял, что сапоги здесь бросил сам. Я поднял их с пола, аккуратно поставил у стога сена. Рядом к стене прислонил топор. Кивнул козам, которых уже загнали на ночь внутрь, и завалился спать прямо так, при оружии и в одежде. Как и прошлым вечером, тьма накрыла сознание за считанные мгновенья…
… — А-а-а! Пусти! Пусти, кому говорю!
В уши ударил глухой крик откуда-то рядом, и я тут же подскочил на ноги. Сердце забилось чаще, а рука сама легла на рукоять меча. Козы шумно заблеяли рядом.
Я отпер сарай, выскочил наружу и накинул засов, чтобы животные не разбежались через открытую дверь. Со стороны ворот доносились крики и шумные голоса. Когда я подбежал ближе, то увидел, как четверо мужиков держали женщину в платке, которая за ужином спорила со старостой.
Она вырывалась, билась в их руках и рвалась к воротам, в лес. Ее лицо, освещенное факелами и масляными фонарями, было залито слезами, платок съехал набок, седые волосы растрепались.
— Пустите, ироды! — кричала она. — Он там! Он там один! А вы тут сидите!