— Видите ли, печальная правда заключается в том, что у вашего Германа серьезное заболевание.
— О нет! — воскликнула Ева. — Боже, нет! — На щечки ребенка упали ее слезы. — Он же прожил больше года. Мне говорили, что самый опасный период — позади.
— Бывает и так, но сейчас Герман — в очень тяжелом состоянии.
— Тогда я сегодня же заберу его домой. Доктор Кребель присмотрит за ним, — решительно заявила Ева, крепко прижимая к себе Германа.
Шредер поднял вверх руку.
— Во-первых, я рад сообщить вам, что мы внесли коррективы в свои журналы, и теперь этот ребенок официально значится под именем Герман Фольк Кайзер.
Вольф выслушал эту новость безучастно. Если бы Андреас и Бибер не нашли этого маленького уродца, то он с удовольствием забыл бы о его существовании.
— Спасибо, господин доктор, — сказал Вольф, натянуто улыбнувшись. Он обнял Еву. — Мы очень признательны за ваше понимание.
Ева, сделав глубокий вдох, кивнула.
— Да, простите. Конечно, мы благодарны вам за все, что вы сделали.
Шредер внимательно посмотрел на Вольфа.
— Ефрейтор, надеюсь, вы понимаете, что ваше заявление — достаточное основание для того, чтобы выдвинуть против вас обвинение.
Вольф едва не выронил свою тарелку с тортом. Ему такое и в голову не приходило. В комнате воцарилась гробовая тишина. Шредер побарабанил кончиками пальцев по столу.
— Оберштурмфюрер Шнитцлер рассказал мне, что до войны вы были одним из руководителей «Гитлерюгенд», а недавно вас представили к награде за выдающийся героизм.
— Так точно, господин доктор, — сказал Вольф, инстинктивно потянувшись рукой к своей медали.
— Я сказал ему, что готов не давать ход этому делу, но окончательное решение — за ним.
Глаза всех устремились на гестаповца, который, взяв со стола какую-то коричневую папку, остановился между Шредером и ошарашенным семейством. Он сурово посмотрел на Вольфа.
— Как вы знаете, по закону ваш врач должен был надлежащим образом заполнить форму о рождении этого ребенка Наше управление связалось с архивом, чтобы выяснить, есть ли у них дело на Пауля Бауэра или Германа Кайзера. Ни одного ребенка с такими именами зарегистрировано не было.
— И что? — Ева подалась вперед.
— А то, что, допросив доктора Кребеля, мы пришли к выводу, что он просто не подал необходимые документы.
Беспокоясь за своего друга, Пауль попытался встать на его защиту.
— Я уверен, что это получилось совершенно непреднамеренно. Всех молодых врачей в нашей долине призвали в Вермахт, и Кребелю приходится обслуживать сразу три деревни. Вполне объяснимо, что при таком объеме бумажной работы, он мог забыть составить документы на Германа. Я допускаю, что он даже и не знал о законе, о котором вы говорите.
Шнитцлер фыркнул.
— Он знал достаточно для того, чтобы подать документы на ребенка, родившегося слепым и глухим в Виннингене через два дня после Германа.
Пауль не нашелся, что ответить. Агент повернулся к Вольфу с Евой.
— Таким образом, ваш врач виновен в преднамеренном отказе выполнить распоряжение Рейха, что наталкивает на мысль о вашем сговоре с ним.
— Сговоре? Что за нелепость! — Ева повернулась к отцу. — Не знаю даже, что и сказать.
Шнитцлер посмотрел на доктора Шредера.
— Я оказался в затруднительном положении. Мы имеем дело с семьей, которая, как я понимаю, предана Фюреру. — Он повернулся к Паулю. — Вы же преданы Фюреру?
Пауль почувствовал, как силы покидают его. Он молча кивнул.
— А вы уверены? — настаивал Шнитцлер.
— Конечно. Я принял присягу, — это было сказано таким тоном, как будто Пауль не защищался, а исповедовался в грехе.
Шнитцлер достал еще один блокнот.
— По словам одного из ваших прихожан, во время проповеди вы жаловались на «обожествление Фюрера». Вы признаёте это?
Пауль не был удивлен услышанным. Донос со стороны прихожанина? В этом не было ничего удивительного. Раскольникам в общине всегда доставляло удовольствие, когда пастор оказывался в затруднительном положении. Если им нравилось видеть его смущение, даже когда он опаздывал на собрание, то что уж говорить о проблемах с Гестапо.
— А разве Фюрер когда-либо называл себя богом? — смело вмешалась в разговор Ева.
Шнитцлер проигнорировал ее вопрос.
— Я жду, господин пастор.
— Я не понимаю, каким образом…
— Вы это говорили или не говорили? Отвечайте прямо на поставленный вопрос. Напоминаю, что вы присягнули на верность Фюреру.
— Я ответил бы вам даже и без присяги. Да, говорил. А если бы и не говорил, то обязательно сказал бы и повторил бы еще раз, если бы Фюрер когда-либо начал претендовать на роль Бога, — вызывающе сказал Пауль, наслаждаясь собственной смелостью.