— Наши танцы совершенно безобидны, — запротестовала Ева. — Мы просто развлекаемся…
— Танцы действительно безобидны, юная леди, а вот все эти вихляния бедрами… Это просто средоточие греха. Танцевальные залы — ни что иное, как подмостки Люцифера. Алкоголь, отвратительный жаргон, дикие ритмы… Твоему отцу следовало бы получше воспитывать тебя.
Пауль стоял, нервно постукивая трубкой по своему бедру.
— Она уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, как ей жить.
Альфред гневно развернулся к своему младшему брату.
— Вы, христиане Германии, сбились с Божьего пути! Слишком много либерализма и недостаточно здравого библейского учения.
Пауль промолчал, но зато не выдержала Герда.
— Неужели? А кто виноват в том, что мы стали заблудшими овцами — не вы ли, американцы? Если бы вы после войны соизволили обуздать своих союзников, то мы бы не докатились до всего этого!
— Раз вы поощряете танцы и подобную моду, — Альфред кивнул головой в сторону Андреаса, — то мне в этом доме делать нечего!
Герда презрительно прищурилась.
— Слушай, Альфред, сделай пару глоточков мозельского вина. Это тебя успокоит. Знаешь, у меня есть очень хороший «Рислинг»…
— Нет уж, благодарю! И судя по тому, как от тебя пахнет, тебе тоже лучше остановиться.
— Убирайся с моей кухни! — подняв к губам бутылку, Герда демонстративно сделала несколько больших глотков.
— Герда, прошу тебя…
— Заткнись, Пауль! Если бы ты был мужчиной, ты бы сам вышвырнул этого фарисея за дверь!
— Фарисея?! Вот значит, кто я для тебя! — уши Альфреда стали красными, как раскаленный утюг. — Пауль, как ты позволяешь своей жене вести себя подобным образом?
В ответ пунцовый Пауль только промычал что-то невнятное.
— Да что он может… — ответила за него Герда. — Он не в состоянии управлять ни мной, ни детьми, ни общиной. Он — почти такое же ничтожество, как ты, жалкий трус.
— Как ты смеешь так разговаривать со мной! — грохнул кулаком по столу Альфред.
— Как ты того заслуживаешь. Мои братья умирали в траншеях, в то время как ты удрал в Америку и взял там себе новую фамилию. Трус! Ничтожный трус!
В тот вечер расстроенные Андреас и Ева так и не пошли на танцы. Вместо семейного вечера Пауль помог Альфреду отнести вещи в таверну Краузе, выполнявшую роль местной гостиницы. На следующее утро преподобный Фольк встретившись с братом в таверне, начал со многими извинениями слезно умолять его остаться, как и планировалось на неделю. Ради Пауля Альфред неохотно согласился, но иметь какое-нибудь общение с Гердой наотрез отказался Следующие несколько дней братья навещали местных пасторов, а обязанность развлекать Дженни и Бобби возложили на Еву.
Суббота выдалась теплой и солнечной, и Ева, позаимствовав несколько велосипедов, отправилась вместе с Андреасом, Дженни, Даниэлем и Бобби на прогулку вдоль тихого Мозеля к деревне Коберн, расположенной в нескольких километрах западнее Вайнхаузена. Промчавшись к реке, компания вскоре сложила велосипеды у подножия северного, пологого склона холма, частично поросшего лесом. Над их головами высились развалины средневекового Нидербургского замка.
— Идите за мной, — сказала Ева.
Восхождение по узкой, извилистой тропе было утомительным, но не сложным. Наконец, пройдя через небольшой сосновый лес, компания приблизилась к полуразрушенной внешней стене. Американцы, широко открыв рот, увлеченно слушали рассказ Евы о том, что этому замку уже восемь веков, а вокруг него — свыше тысячи римских могил. Пока девушки и Андреас поднимались по поросшей мхом лестнице на верхний уровень, Даниэль и Бобби, обогнав их, остановились во внутреннем дворе у древнего колодца, подставив лица теплому летнему солнцу. Нарвав по пути букетики хрупких цветов, укоренившихся в потрескавшейся от времени каменной кладке, девушки с улыбкой посмотрели на щебечущую у них над головой стайку птиц.
Ева любила бывать в этих развалинах. Колодец, возле которого они остановились, всегда навевал на нее чувство покоя. Его круглые, вымощенные камнем стены так и манили достать прохладной воды из тихих серых глубин. Всего лишь в нескольких шагах от колодца горделиво возвышалась сторожевая башня с обсыпающимися от времени зубцами. Глядя на нее, Ева всегда как будто прикасалась к древней истории родины — чувство, наверняка, незнакомое ее американским гостям.