Забравшись в одну из устроенных внутри внешней стены комнат, Ева выглянула через узкое окно на плавно извивающийся внизу Мозель. Закрыв глаза, она представила себя плывущей в удивительное будущее, ожидающее ее в новом, зарождающемся мире. Мечтательно вздохнув, Ева подошла к другому окну, из которого открывался прекрасный вид на зеленые холмы с ухоженными виноградниками и лесами на пологих склонах.
— Теперь я понимаю, почему тебе здесь так нравится, — сказала Дженни.
Пока Андреас, достав из кармана блокнот и ручку, куда-то запропастился, Ева и Дженни присели отдохнуть на каменной стене колодца. За несколько дней они успели сдружиться, и обе очень сожалели, что им скоро придется расстаться. Девушки искренне делились друг с другом тем, что их тревожит и смущает. Дженни призналась, что ее пугает злость ее отца, а Ева пожаловалась на робость своего. Дженни рассказала, что боится парней, а Ева — о Вольфе и Андреасе. Когда же Дженни заговорила о церкви, Ева обнаружила, что здесь у них много общего.
Впрочем, стоило Дженни покритиковать немцев за то, как они обращаются с евреями, Ева тут же парировала, что американцы обращаются с неграми не лучше. Дженни спросила, будет ли Германия предпринимать попытки вернуть себе территории, потерянные в результате войны, а Ева поинтересовалась, намерены ли Соединенные Штаты когда-нибудь отдать индейцам отобранные у них земли.
Разыгравшиеся эмоции быстро улеглись, и Ева с сочувствием выслушала рассказ Дженни о проблемах немецких эмигрантов в Америке. Видя, что кузина явно рада тому, что ее отец сменил написание фамилии с немецкого «Volk» на английское «Folk», Еве стало жаль ее. Дженни запуталась, кто она, и где ее родина. Оторванная от своей семьи и страны, она шилась корней. Конечно, ей можно было посочувствовать еще и по другим причинам. Один только отец-тиран чего стоил!
Вдруг, Еве в голову пришла неожиданная идея. Она сунула руку в карман.
— Дженни, ты помнишь дедушку?
— Немного. Мы с ним переписывались.
— Он очень жалел, что не может увидеть вас с Бобби.
— Правда?
— Да.
Ева разжала кулак. На ее ладони лежало бабушкино ожерелье, вобравшее в себя все, что объединяло их с Дженни: христианская вера, немецкая кровь, семейные узы. Как-то около двух лет назад отец Евы назвал эти элементы «составляющими настоящей целостности».
— Дедушка подарил его бабушке вскоре после их свадьбы. Он купил украшение в Зальцбурге.
Осторожно подняв ожерелье с ладони Евы, Дженни повернула его к солнцу.
— Какое красивое!
Ева кивнула.
— Оно очень старинное.
Глядя на поблескивающий в солнечных лучах крест, Ева вспомнила тот вечер, когда дедушка подарил ей это ожерелье, и ту ночь, когда оно было сорвано с ее шеи французом. Ей также вспомнилось то Рождество, когда она в гневе сняла его с себя, и то воскресенье, в которое Андреас уговорил ее опять надеть его. Такая простая вещь, но она прошла вместе с Евой через многие испытания. Ева одновременно и любила, и ненавидела это ожерелье. Она нуждалась в нем, и в то же время отказывалась от него.
Заметив, с каким восхищением Дженни смотрит на ожерелье, Ева решилась. По большому счету, оно в последнее время уже не значило для нее так много, как раньше, наверное, она просто выросла…
— Бабушка мечтала взять его с собой в Америку. Пусть так и будет… Оно — твое, Дженни… Я дарю его тебе…
Дженни бросилась Еве на шею.
— О, спасибо! Спасибо тебе! — всхлипывала девушка. Если минуту назад у Евы еще и оставались какие-то сомнения в том, чтобы отказаться от своего золотого «компаньона», то теперь они окончательно рассеялись.
— Ева? Вот не ожидал тебя здесь увидеть! — радостно улыбнулся Вольф, вошедший строевым шагом во двор замка во главе колонны мальчиков из «Гитлерюгенд».
Ева помахала ему рукой.
— Я вижу, твои парни выдохлись. А разве ты… Я думала, что ты уже перерос «Гитлерюгенд». Тебе же уже восемнадцать.
— Да, это мой последний год здесь, а потом я запишусь в СС.
Это произвело на Еву впечатление. О персональной гвардии Гитлера ходило много разговоров. Эти статные парни в черной униформе были своего рода элитным подразделением, конкурирующим с регулярной армией: Вермахтом.
— А разве ты достаточно высокий для этого?
Вольф, покраснев, вместо ответа гаркнул на выстроившихся перед ним в шеренгу юнцов:
— Кругом! Шагом марш!
Мальчики были одеты в летнюю униформу: коричневые фуражки, такого же цвета рубашки с нарукавными повязками, черные вельветовые шорты, гетры и тяжелые ботинки. У каждого на шее был повязан черный галстук.