Слушая короткую проповедь отца, она взяла Вольфа за руку. Прочитав отрывок из Евангелия от Луки, Пауль Фольк обратился со словами ободрения к общине.
— Младенец Христос — это воплощение Истины, — сказал он в завершение. — Его прикосновение открывает глаза. Его Слово приносит надежду. Его крест открывает исцеление, примирение с Богом и целостность. — Он посмотрел на Еву. — Пусть же каждая новая жизнь напоминает нам о любви и прощении Христа, ибо только в Нем одном, возлюбленные, мы обретаем силу начать все с начала Аминь.
Люди начали в торжественной тишине передавать по рядам огонь — от свечи к свече. В зале выключили свет, орган умолк, и в мягком сиянии четырехсот огоньков жители Вайнхаузена тихо запели «Тихая ночь, дивная ночь».
Ева опять закрыла глаза. Звуки песни наполняли ее душу покоем и теплом. Оставив на эти несколько мгновений весь мир в стороне, Ева позволила своему сердцу поплыть в тихих потоках музыки. Она улыбалась и пела вместе со всем собранием. Открыв глаза, Ева взглянула на Вольфа, а потом — на своего отца Она заметила, что лицо Ганса Бибера обращено к небесам, а Оскар Оффенбахер улыбается. Это действительно был достойный уважения человек. За все эти годы Оскар так никому и не выдал секрет Линди. Сама Линди вместе с Гюнтером и дочерьми сидела на балконе. На эту семью всегда было приятно смотреть.
Вдруг Ева вспомнила об Андреасе. Где он был в этот момент? Как встречал Рождество: в одиночестве или с друзьями? А может, — с какой-нибудь хорошенькой девушкой? К горлу Евы подкатил комок, и петь она больше не могла.
31 декабря 1938 года Ева, сидя в обнимку с Вольфом у радиоприемника, слушала Фюрера, благодарившего Бога за Его благословения для Третьего Рейха Германии. «Нет сомнения, что все это — заслуга Господа Бога, — эмоционально провозглашал Гитлер. — Однако инструментом, доводящим Его дело до совершенства, стал национал-социализм!»
На следующее утро Ева уложила в вещмешок мужа пару ржаных булочек и несколько бутербродов с ветчиной и сыром. Вольф передал ей какую-то записку.
— Держи. Выберешь имя из этого списка.
Ева пробежала по листку глазами.
— Ты так уверен, что будет мальчик?
— Конечно! И никак иначе! Рожать девочек предоставим Гюнтеру, — засмеялся Вольф.
Ева поморщила нос.
— Но эти имена — просто ужасные. Почему бы не назвать его Даниэлем в честь моего брата?
— Ну уж нет. Ты хочешь, чтобы я назвал своего сына еврейским именем? Ни за что. Фюрер хочет, чтобы будущее Германии было наполнено хорошими арийскими именами.
— Я согласна, но… Аларих, Кнут, Факсон… Что это за имена!
— А мне нравятся.
Ева покачала головой.
— Я еще могу согласиться на Гуннара или Удо, но…
Вольф поцеловал Еву в щеку.
— В общем, подумай. Я опять приеду домой где-то в конце июля. Будет годовщина с того момента, как Фюрер возглавил партию, и, я слышал, что нам могут дать несколько дней отпуска.
Ева кивнула.
— Чудесно. Мне как раз рожать где-то в середине июля.
— На этот раз будь осторожнее. С лестниц больше не падай. — Вольф взял Еву за руку. — Договорились?
— Договорились, — сказала она со вздохом. Выйдя вместе с мужем в прихожую, Ева прислонилась к стене, наблюдая за его последними приготовлениями. Вольфу очень шла униформа. Со своими светлыми волосами и голубыми глазами он был настоящим образцом арийского солдата. У Евы промелькнула мысль, что Вольф как будто сошел с плакатов, расклеенных по всему Вайнхаузену.
Остановившись в своих высоких черных сапогах. У шкафа, он надел свою серую шинель, водрузил на голову фуражку и, поцеловав жену, направился к двери.
— И еще одно… — обернулся он на пороге. — Где-то месяца через два Андреас должен приехать домой. Он написал мне и сказал, что не имеет к тебе никакого интереса и надеется, что ты тоже не будешь искать с ним встречи.
От благодушного настроения Евы не осталось и следа. Вольф тотчас перестал казаться ей привлекательным.
— Тебе не нужно беспокоиться об этом, Вольф. И никогда не нужно было.
— Это тебе следует беспокоиться, а не мне. Если я узнаю, что вы встречались, я убью вас обоих.
По телу Евы пробежал холодок. Вольф сказал это, как что-то совершенно обыденное. Сердце Евы оборвалось. Она поверила ему, а он опять оказался оборотнем. Холодно взглянув на нее, Вольф открыл дверь и вышел из дома.
Сидя в одиночестве туманным зимним вечером 30 января 1939 года, Ева вращала ручку подаренного правительством радиоприемника, настраиваясь на трансляцию речи Фюрера. В последние месяцы все происходящее в стране вызывало у нее какое-то странное чувство, которое она не могла точно сформулировать. С одной стороны, жизнь текла без каких-либо трудностей. Это могли сказать о себе все знакомые Евы. Народ пребывал в эйфории, иногда выходящей за рамки разумного. Может, это беспокоило Еву? Или же то, что дисциплина и порядок, восстановленные во всех сферах жизни, порой имеют чересчур жесткие рамки?