Каждое слово давалось мне с болью, а из горла вырывался только хриплый шёпот.
Губы герцога сжались, а потом он поднялся.
— Мира, не отходи от них. Из круга не выходи́ть.
Монтейн по-прежнему лежал, раскинувшись на земле, и, казалось, глубоко спал.
Бруно развернулся и побежал в ту сторону, где должна была быть церковь, но была тьма, а я хотела попросить Миру его остановить, а потом небо для меня качнулось снова.
Оказалось, что Удо всё предусмотрел.
Во время его отсутствия Ханна мирно спала — таким же неестественным, наведённым с помощью колдовства сном, как и барон.
Чтобы не помешала, не пыталась отговорить, не могла опять увязаться следом.
Первым её желанием, когда мы вернулись, было броситься к своему герцогу, привести его в чувства и устроить ему хорошую, абсолютно недостойную герцогини взбучку.
А потом она поняла, и даже сквозь застилавшую взгляд пелену я видела, как менялось её лицо, как от него отливала краска.
Беспомощность, отчаяние, неверие…
Я понятия не имела, что могла бы сказать ей.
— Он не должен был этого делать, — это я повторяла уже себе.
Хватаясь за голову, до боли стискивая волосы пальцами, пытаясь вернуть таким образом утраченную связь с реальностью.
Мы были друг другу никем. Чужими людьми, встретившимися случайно.
Я даже не была особенно ему приятна.
Разве что барон был.
Уважение к достойному противнику и готовность пожертвовать собственной жизнью не имели между собой ничего общего.
— Не должен был. Я этого не заслуживаю. Ах!
Чужой локоть надавил мне на горло так неожиданно и сильно, что моя голова мотнулась назад, а руки упали плетьми. Я не слишком сильно, но ударилась затылком о каменную стену и вдруг пришла в себя.
Лицо после мази, которой его обработала Мира, уже не болело, на нём не расплылся чудовищный синяк.
Зато от нового удара, и близко не такого болезненного, но всё же ощутимого, я глупо моргнула, пытаясь понять.
Рука старшей герцогини мешала мне дышать, а её глаза так близко показались неестественно яркими на слишком бледном заострившемся лице.
— Хватит, — голос Миры прозвучал тихо и твёрдо. — Он всё отдал, чтобы ты жила. Поэтому не смей так говорить. Ты поняла меня?
Я понимала.
Как понимала и то, что за попытку поспорить она ударит меня уже по-настоящему.
— И прекрати его хоронить, — убедившись, что я на самом деле всё усвоила, она убрала руку и отступила на шаг назад, к противоположной стене.
Мы снова стояли в полутёмном коридоре замка Керн. Только она и я.
Едва держащийся на ногах, но собранный и серьёзный Монтейн, молчавший несколько часов кряду, без лишних объяснений заперся с Ханной в их с герцогом супружеских покоях.
Удо…
Удо был пуст.
Бруно так и сказал нам на опустевшей, стылой, окутанной лишь обычной ночной темнотой деревенской площади: «Он пуст».
Он был жив, и это в тот момент казалось главным.
На обратном пути в замок я не могла думать ни о чём, кроме того, что глядящий мутным взглядом Вильгельм не мог даже держаться в седле, и ему пришлось ехать в повозке вместе с бесчувственным Удо.
И о том, как шла рядом с этой повозкой моя сердитая, но так и не бросившая меня Красавица.
Понимание пришло потом.
Сейчас оно окатило новой волной пронизывающего холода, и я медленно сползла по стене на пол, чтобы сесть, обхватив колени руками.
Даже Мирабелла не знала, что именно пытался сделать её муж — мы обе знали, что он делал всё, что только мог, и даже больше.
Жизни Удо ничего не угрожало ни прошедшей ночью, ни теперь, когда новый день уже клонился к закату.
Вот только его силы, той искрящейся силы, что восхитила меня в момент наше встречи, больше не было. Он отдал всё до последней капли, чтобы я жила.
И Вильгельм.
— Ты знала? — я спросила, глядя мимо Мирабеллы.
Прежде чем ответить, она подошла и села со мной рядом. Не скопировала мою позу, а устало прислонилась затылком к стене.
— Догадалась. Я увидела, что Удо уезжает на Мороке. Но мы всё равно не успели.
В её голосе была безнадёжная усталость и всё тот же страх. Уже привычный, чудовищный в своей неотвратимости.
Я не могла заставить себя смотреть еще и на неё и потому уставилась в стену — я уже нагляделась на Ханну вдоволь. Сначала, когда она не понимала и просто злилась на Удо за то, что он посмел ворожить на неё. Потом — в момент, когда она узнала, что именно с ним случилось.
— Нельзя было. Он ведь без этого не сможет. Для него же это… как дышать, — я зажала себе рот ладонью, чтобы не дать рвущимся из груди рыданиями прозвучать в голосе, и только тогда поняла вслух. — Зачем он это сделал? Почему?