Вильгельму явно требовалось приложить усилия для того, чтобы держать голову ровно, но он всё равно смотрел Бруно в лицо.
— Герцогиня уже беременна. И я, как ты понимаешь, здесь ни при чем. Срок совсем небольшой, она еще сама не почувствовала. Насколько я смог увидеть, это произошло буквально вчера. Или позавчера.
Я совершенно точно знала, когда это произошло. После того, как мы с Удо поговорили в беседке и он вернулся в постель.
Бруно отступил на полшага, чтобы лучше видеть лицо барона.
— Это точно?
Тот криво болезненно улыбнулся и кивнул, его пошатнуло и герцогу пришлось держать крепче.
И всё же его разум был так же ясен, как прежде. Ничего, что стоило бы серьёзного беспокойства и приложения больших усилий, с ним не произошло.
И всё же что-то изменилось. Стало по-другому.
Я не могла понять что.
А вот Мира, судя по всему, понимала. Она сжала мой локоть, мешая сорваться с места, не давая прервать их.
Бруно тоже продолжал смотреть с убийственной серьёзностью, а Монтейн… Он как будто всего этого не замечал.
Только медленно облизнул губы.
— Сила чистого желания, герцог. Ничего кроме.
У него то ли кружилась голова, то ли ноги не держали, а лицо Мирабеллы становилось всё мрачнее, как будто теперь даже она готова была сорваться на крик.
Бруно же медленно поднял руку, сжал воротник Монтейна, вынуждая того смотреть себе в глаза.
— Что ты сделал, Вильгельм? Ты что, чёрт тебя дери, сделал?..
Этот полушепот оказался громче самого отчаянного крика.
Барон улыбнулся ему в ответ совершенно пьяно.
— Вложил в неё всё, что имел. Разве что самую каплю оставил. Так что береги её так же, как берег Миру. Когда она родит, восстановится и твой отвратительный брат. Ему, в конце концов, нужнее, чем мне.
Бруно словно окаменел, глядя на него без слов, без чувств, без мыслей.
Я услышала только, как рвано вздохнула Мира за моей спиной.
А потом подошла, и, оттеснив герцога Керна, обняла своего барона за шею.
Эпилог
Графство Лейн и правда оказалось сказочно красивым местом.
Мы провели там осень, зиму и почти всю весну. Этого времени мне хватило, чтобы от души полюбоваться, а потом привыкнуть к огненно-ярким шапкам деревьев, холодному, ласковому даже в холода ветру и крупным диковинным цветам, которые в моих родных местах не росли.
Дом Монтейна оказался восхитителен. Двухэтажный, просторный, построенный из потемневшего от времени толстого камня, он был настоящим семейным гнездом, и поначалу я чувствовала себя в нём ужасно неуместно. Как будто ходила грязной обувью по чистым коврам. Вильгельм сразу же понял причины моей робости, но так ничего и не сказал. Первые несколько дней мы занимались тем, что открывали окна, вытирали пыль и мыли полы. Впускали внутрь тёплый летний воздух.
Всё это время мы почти не разговаривали. Я старательно делала вид, что не замечаю, как он стискивает зубы от досады. Он отчаянно изображал нормальность всего происходящего.
После, когда пребывание в этом доме перестало казаться мне таким странным, мы взялись за то, чтобы наполнить его жизнью, и занялись любовью в каждой комнате по очереди.
Мне показалось, что именно это нам и помогло.
По крайней мере, после этого с лица Монтейна начала пропадать чудовищная бледность, а тёмные круги под глазами растаяли окончательно.
От его великолепной искрящейся силы, которой я с таким удовольствием любовалась в мёртвой деревне, мало что осталось.
Кое-что он, конечно же, мог. Например, заговорить приготовленный мною отвар. Но пламени, что играло в его ладони, больше не было.
Когда мы ещё гостили у Кернов, он пытался меня избегать.
— Опасается, что перестанет быть тебе интересен таким, — безошибочно угадавшая причины моей подавленности Ханна только пожала плечами, когда мы столкнулись с ней в той самой беседке.
К своему ужасу, я нашла, что она была права.
Монтейн опасался моей холодности из-за своего прошлого. Теперь — из-за того, что не был так силён, как прежде.
Ничего удивительного в этом не было, ведь изначально я связалась с ним именно потому, что он был на многое способен.
Теперь перестал.
Отчаянно сожалея лишь о том, что не обладаю темпераментом Чокнутой Ханны и не могу в буквальном смысле вдолбить ему в голову обратное, я призвала себя к терпению, и оно помогло.
Привыкнув жить вдвоём, постепенно мы снова начали разговаривать, и с каждым днём, с каждой проведённой вместе ночью Уил как будто оттаивал.
— Уверена, что тебе это нужно? — единственный раз, когда он о чём-то меня спросил.