Вильгельм был полной противоположностью ей. Он мог бы стать ей достойным противником. Мог побороться с ней и даже не победить, но причинить ущерб гораздо больший — привлечь меня на свою сторону, заставить окончательно отвернуться от неё.
Всего лишь прикосновение…
Я приказала ей заткнуться. Тем тоном, которого не подозревала в себе сама, тем, который она подарила мне, однажды показав, каково это — отдавать приказы, без сомнения, в том, что они будут выполнены.
И она послушалась. С протяжным злым шипением отползла назад, а потом пришла боль.
Я содрогнулась всем телом, прижала руки к груди уже не от стыда, а от холода, заставившего застучать зубы.
Стиснув челюсть, Монтейн содрал с себя рубашку. Некрасиво и поспешно стянул её через голову, широкими шагами подошёл ко мне и взял за запястья.
Я не пыталась вывернуться или оттолкнуть его — он мог сделать со мной что угодно, потому что вместе с обжигающей болью пришла каменная усталость.
Вильгельм надел на меня свою рубашку, и когда тонкая, пахнущая им ткань коснулась кожи, я задрожала сильнее.
— Пойдём. Пойдём, Мелли. Не оглядываясь.
Крепко держа за плечи, он провёл меня прочь, и я пошла, хотя ноги уже не держали.
Почуявшая меня Красавица тревожно заржала совсем рядом — я понятия не имела о том, как долго и в какую сторону мы шли, не задумывалась о том, как мы, должно быть, выглядим со стороны.
— Сейчас. Побудь здесь.
Барон усадил меня на траву между лошадьми, и нос Красавицы тут же ткнулся мне в плечо.
У меня не хватило ни сил, ни мужества, чтобы погладить её. Подтянув колени к груди, я сунула руки между ними, боясь только одного — навредить… Ему.
— Вот. Ты сможешь сама одеться?
Рядом со мной легло платье, а Монтейн вдруг взял моё лицо в ладони, заставляя поднять голову.
— Мелания?
Он хотел получить подтверждение тому, что говорит именно со мной, и я кивнула, тяжело и неловко.
— Хорошо. Жди меня здесь, никуда не уходи.
Я должна была сказать ему, что не собираюсь. Что меня просто на это не хватит.
А ещё — что он не должен прикасаться ко мне.
Вильгельм быстро кивнул то ли мне в ответ, то ли собственным мыслям, а потом вдруг сухо и коротко поцеловал меня в лоб, поднялся и скрылся за кустами.
Глава 8
Я не знала, как долго отсутствовал барон — десять минут, час или вечность.
Кое-как натянув одежду и проверив, чтобы она была полностью застёгнута, я прислонилась спиной к дереву и, обхватив колени трясущимися руками, уткнулась в них лицом.
Сидеть так было категорически неудобно, но такая поза позволяла не провалиться в тяжёлое и опасное для меня прямо сейчас забытье.
Я боялась закрыть глаза. Боялась, что когда открою их вновь, не будет ни обеспокоенных моим состоянием лошадей, ни озера, и Монтейн не вернётся. Не станет вовсе ничего, кроме жидкого злого тумана.
Вокруг стояла тишина. Даже птицы защебетали громче, не слыша надоедливых людей, и ветер легко и нежно гладил мои растрёпанные, постепенно высыхающие волосы.
Та сила, что убила двоих ублюдков среди орешника, свернулась внутри ледяной, готовой к стремительной атаке змеёй, а голова, рёбра и руки болели, словно их стянули широкими металлическими обручами.
Хотелось лечь. Зажмуриться покрепче и лежать день, полночь или сутки, пока не станет легче.
Я так и не сумела найти иного способа справляться с этим, не смогла научиться брать эту силу под свой полный контроль. Она лишь притихала до времени, давала мне расслабиться, чтобы потом потребовать своего вновь.
— Мелли? — Вильгельм присел на корточки передо мной и осторожно коснулся колена.
Я вскинула голову, испугавшись не его, а того, что всё-таки могла задремать, и поэтому не услышала его приближения.
Что ответить ему, я не знала.
Солгать, что со мной всё хорошо?
Извиниться и попросить уехать, навсегда забыв обо мне?
Он не мог.
Я абсолютно точно знала, что теперь, после того, что случилось, он не мог меня оставить. Не в его характере было бросить такую силу без присмотра, а уж цену ей Чёрный Барон очевидно знал.
— Хорошо.
Я так и не поняла, что именно он одобрил, а Вильгельм, меж тем, поднялся, прихватив с земли брошенную мной рубашку.
Он надел её быстрым небрежным жестом, оставил навыпуск, не обратив внимания на сбитый ворот, и принялся перевешивать седельные сумки на Красавицу.
Бездумно наблюдая за ними, я подумала, что он красивый. И что моя кобыла тянется к нему, как ни к кому другому, кроме меня, не потянулась бы никогда. Так же, как Вильгельм, — ни в коем случае не Уил, — знал цену силе, она знала цену людям.