— Что?.. Я…
Бессмысленно тараща глаза, я лепетала какие-то глупости, и сердце грозило выпрыгнуть из груди.
Это оказалось совсем не тем, что я…
Монтейн быстро поцеловал меня в висок, словно в попытке утешить.
— Потом я решил, что ты беременна от того мужчины, и надеешься уехать подальше, прежде чем он об этом узнаёт и начнёт портить тебе и твоему ребёнку жизнь. Но потом выяснилась одна пикантная подробность.
Он убрал пальцы, и как только я собралась вздохнуть с облегчением, накрыл моё лоно ладонью, неторопливо провёл ею вниз, а потом обратно.
— Оказалось, что в попутчицы мне досталась девственница. В этом ведь я прав? Никого ведь ещё не было, так мадам Мелания?
Его голос звучал вкрадчиво, уже не над ухом, а в самой моей голове, а рука продолжала двигаться.
Я издала короткий придушенный звук, похожий на вскрик, когда, продолжая держать, он коснулся меня пальцем там, где никто не касался прежде, возмутительно интимно.
— Так что?
Хватая ртом воздух, я продолжала цепляться за него и за стену, не зная, что ответить и надо ли отвечать.
Как он?..
— Хочешь знать, как я догадался? — Монтейн тем временем легко, едва касаясь, провёл губами по моей скуле. — Ты едва умеешь целоваться. При такой красоте это практически непростительное упущение.
Ладонь двинулась резче, и я до боли прикусила губу, потому что это вдруг стало невыносимо. Слишком много, слишком… правдиво.
Барон остановился, будто издеваясь, ослабил нажим.
— А ещё краснеешь даже от взгляда. Не знаешь, как реагировать, если тебя касаются.
Дав мне короткую, всего на два вдоха, передышку, он снова погладил меня кончиками пальцев — легко-легко, так, что я распахнула глаза, едва успев прикрыть их.
Это было ужасно и восхитительно одновременно.
Деться от этих бесстыдных, неожиданных и вместе с тем желанных прикосновений оказалось некуда, — я ведь сама на них напрашивалась, да и Монтейн держал так крепко, что я бы просто не решилась.
Сердце колотилось так отчаянно, что мне было почти больно, качающиеся на ветру ветки расплывались, смазывались, превращаясь в одно зелёно-коричневое пятно.
— Что же ты молчишь, Мелли?
Он прихватил зубами мочку моего уха — не больно, но я выгнулась так резко, что Монтейну пришлось прижать меня к стене снова.
— Чёрт…
— А вот это ещё рано, — он улыбнулся, глядя мне в глаза, шально и обворожительно. — Чуть позже. Отвечай, девочка. Ты всё равно ответишь.
Так и не сумев толком сфокусироваться, я смотрела на его и тонула в той тьме, что постепенно затапливала его глаза, не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Чего ты хочешь?
Его рука оставалась там же, где была. Барон словно забыл о ней, лишь изредка надавливая подушечками пальцев, а мне уже хотелось плакать от беспомощности, непонимания и того, что я правда не знала, что со всем этим делать.
— Правду, — Монтейн посерьёзнел, и впервые за время нашего знакомства он показался мне по-настоящему опасным. — Ты ведь не скажешь добровольно. У тебя была масса возможностей сделать это. Однако ты молчишь.
Мне начинало казаться, что кроме его голоса и его глаз в мире вообще ничего не осталось. Колени уже подрагивали, пальцы, которыми я цеплялась за дверной косяк, свело, но я боялась просто-напросто упасть, разжав их.
— И что ты будешь делать? Запрёшь меня здесь, пока не стану сговорчивее? Или будешь пытать?
Мой собственный голос постыдно срывался и звучал жалко. Это были точно не те слова, которые стоило говорить в лицо человеку, которого я ещё немного, и готова была бы умолять о том, чтобы он взял меня. Но он давил, лишал меня воли, лишал разума, и единственное, что мне оставалось…
Монтейн засмеялся так тихо и хрипло, что этот смех выдал его с головой.
А, впрочем, он и не считал нужным скрываться.
— Разумеется, нет. Вернее, конечно же, да, но не так, как ты подумала. Я, видишь ли, не бью женщин и не люблю причинять боль. Но от человека всегда можно добиться желаемого. Особенно от девушки, которую никто не трогал толком.
Его пальцы двинулись снова, и на этот раз я вцепилась в его рубашку так, что затрещала ткань.
Или это у меня шумело в ушах, потому что Вильгельм делал со мной немыслимые вещи.
Мне казалось, что я отделяюсь от собственного тела, и вместе с тем я никогда не чувствовала его так хорошо. До кончиков пальцев на ногах.
Не существовало больше ни сжигающей меня изнутри смертоносной силы, ни боли, ни страха.
Только его глаза, его голос и его рука.
Продолжая так же планомерно сводить меня с ума, Монтейн прижался ко мне теснее, немного сменил угол, под которым меня касался, и я хрипло застонала, бессмысленно дёрнувшись, и сама при этом подалась ему навстречу.