— Вильгельм… — я облизнула губы, но так и не сумела подобрать слов.
Вот только он как будто не услышал.
— Я дал себе слово, что не оставлю этого так. Что заставлю его заплатить и не позволю ему жить и радоваться жизни после того, что он с ней сделал. Чему он позволил случиться.
Я вскинула трусливо уставленный в костёр взгляд, потому что мне показалось, что это был уже не он. В том бароне Монтейне, которого я успела узнать, просто не могло быть такой спокойной ледяной ярости, настолько обречённого спокойствия и готовности на что угодно.
— Ты?..
Закончить я так и не посмела закончить, потому что это было оно. Именно то, о чём люди в городе говорили Мигелю. То, что он сделал. То, что он носит в себе.
Вильгельм истолковал моё молчание правильно, поймал мой взгляд, и даже в темноте я заметила, как дрогнули уголки его губ. Как будто он хотел улыбнуться, но не смог или не стал.
— Я его не убивал. Во-первых, потому что понимал, что вызывать его бесполезно, он бы меня прикончил. Во-вторых, этого мне казалось мало. Я нашёл колдуна, старого, никогда не бравшего учеников. Он считал это пустой тратой времени, потому что слишком сложно найти кого-то, кто захочет пройти этот путь до конца.
— Но учить тебя он согласился?
Мне необходимо было говорить с ним, чтобы разбавить боль. Разогнать её, как застывшую кровь, вернуть телу чувствительность.
Монтейн посмотрел на меня, а потом коротко махнул рукой, и костёр разгорелся жарче.
— Он позволил мне стать его слугой.
В другой ситуации я восхитилась бы тем, как ловко и красиво он управляет пламенем. Сейчас же взглянула на это чудо почти равнодушно.
— Это было испытание?
— Да, — он коротко и криво улыбнулся. — Он знал, что я не привык к такой жизни. Хотел увидеть, как я справлюсь. Всё же я просил научить меня не говорить с травмами, а проклинать. По всей видимости, он остался доволен увиденным.
Вильгельм ненадолго умолк, а я взяла палку, и сама пошевелила дрова.
Огонь и правда согрел тело, но внутри продолжал расползаться чудовищный холод.
Я не знала, о чём ещё спросить, что ещё сказать, просто ждала, а Вильгельм посмотрел на небо.
Должно быть, раньше он часто делал так, когда не знал, сбудется ли задуманное.
— Я его проклял. Этого человека. Заставил в полной мере пережить то, что чувствовали из-за него другие. Испытать угрызения совести. Лишил его возможности колдовать и убивать. Имени, дома, гордости. Семьи. Всего, что у него было.
Он выговорил это холодно, без какой-либо выразительной интонации, и я забыла и об огне, и о небе, глядя на него.
Барон выглядел осунувшимся, уставшим. Как будто этот разговор вымотал его гораздо больше, чем сутки, проведённые без сна.
— Тебе стало легче?
— О да! — он сухо рассмеялся. — В первые полгода я чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Мне было так хорошо, как никогда прежде. А потом я понял одну интересную вещь, Мелли. Только наказав его, я, наконец, понял, что её больше нет. Неважно, мучается он каждый день и ночь, не зная покоя, или живёт спокойно и сча́стливо. Это не могло ничего исправить и не могло её вернуть. Всё оказалось просто… пылью.
Сердце болезненно сжалось, и дотронуться до него мне захотелось до зуда в пальцах, но было нельзя. Он не для того делился со мной сокровенным, чтобы я его жалела.
Вместо этого я уставилась в землю, гладя ладонью траву.
— Тот человек, он умер?
Сколько он мог и прожить так, не сойдя с ума?
И не за это ли винил себя мой барон?
— Нет, он жив, — Монтейн покачал головой, а потом сделал глубокий вдох и откинулся на спину, лёг, заложив руки за голову. — Через три года я его встретил. Случайно увидел в трактире. Так себе было местечко, но годилось, чтобы переночевать. Он меня даже не заметил, а я его не сразу узнал.
— Он так сильно изменился?
Мне отчаянно хотелось, и в то же время было страшно услышать ответ на этот вопрос.
А ещё немыслимо было, но так тянуло спросить, что он испытал, увидев своего врага поверженным?
Вильгельм же продолжал смотреть в небо.
— Из обворожительного молодого господина, блиставшего при дворе, он превратился в оборванца. Нищего, голодного и измученного. Но зато был с девушкой. Она так смотрела на него… — он облизнул губы, пытаясь описать. — Как будто он стал для неё всем. А он закрывал её собой от местной пьяни. И отдал свой фамильный кинжал за нормальный ночлег для неё.
Барон умолк, а я почти минуту слушала, как трещат дрова в ожидании, что он продолжит.