— Ничего я не дрожу!
— Ну так сейчас будешь.
Он улыбнулся мне ещё раз, обещая, а потом поцеловал под подбородком, в шею, чуть выше груди, но в самой нижней точке выреза рубашки. И начал опускаться ниже.
Медленная, выжигающая разум цепочка горячих поцелуев, — прямо так, через ткань, — и я, забыла, о чём и зачем собиралась с ним спорить.
Барон остановился в самом низу живота, когда меня выгнуло под ним от стыда и нетерпения.
Несмотря ни на что, я не ждала и не думала, что он захочет прикасаться так.
Несколько механических движений, чтобы помочь выгадать время, укрыть и спрятать меня за своей силой — да.
Но не…
Он выпрямился, красиво и медленно снимая свою рубашку, и тут же взялся за пояс.
Не красуясь откровенно, он давал мне себя рассмотреть, без спешки пережить первое отчаянное смущение, когда на нём не осталось ничего.
Я задержалась взглядом на его руках, на выступающей косточке на бедре, и прикусила губу не то от волнения, не то от мысли о том, как он сможет…
Очередная мысль оборвалась на середине, когда я, повинуясь инстинкту, подалась вперёд и положила ладонь ему на живот. Погладилв кончиками пальцев, а после провела ниже, неумело, но с искренним интересом касаясь его члена.
— Мел, — его голос прозвучал напряжённо, предостерегающе.
Я знала, чего он опасался. Не хотел, чтобы я считала себя обязанной касаться его так, как не была ещё готова.
Вместо ответа я села, бесстыдно разведя колени шире, чтобы удобнее стало прижаться к нему, и поцеловала под сердцем — пока осторожно, на пробу.
Монтейн задохнулся.
Почти минуту спустя его ладонь опустилась мне на затылок, а потом соскользнула ниже, забираясь под волосы, оглаживая шею.
Под этой нехитрой лаской так просто оказалось обнять его и коснуться свободнее, потереться о его грудь щекой.
Если что-то люди и называли страстью, то точно не это.
Само это слово — страсть, — запретное, втайне желанное, вдруг померкло перед той нежностью, которую я к нему испытывала.
Она не имела ничего общего ни с благодарностью, ни с сожалением о его прошлом, но именно она заставляла меня преодолевать чудовищную неловкость.
Чуть ниже живота стало так влажно, что сидеть с разведёнными коленями было стыдно до немоты, и я предпочла прятать лицо, осыпая его грудь и рёбра осторожными и беспорядочными поцелуями.
Зато в такой позе я отлично чувствовала, как глубоко и медленно дышит мой барон. Как будто боится спугнуть одним неверным движением, неправильным взглядом.
Он продолжал гладить мои плечи и шею сзади, а я смелее провела рукой по его члену.
Оказалось, что это совсем не сложно. И не страшно.
Или дело оказалось во внезапной уверенности в том, что он не осудит, не станет насмешничать и не посмотрит снисходительно.
Очень быстро его размеренное дыхание начало сбиваться — ему было приятно, и моё собственное сердце забилось где-то в горле от того, насколько ошеломляющим оказалось это ощущение.
— Мелли, — теперь он позвал совсем иначе.
Я подняла лицо, не задумываясь, и Монтейн одним стремительным движением склонился ко мне, поцеловал глубоко и влажно, до короткого полустона.
Он заставил меня откинуться на спину, и я всё-таки задрожала, когда его ладонь медленно огладила мою стопу и двинулась выше под подол.
Монтейн не торопился и продолжал смотреть мне в лицо, удерживая этим взглядом, а потом наклонился и поцеловал в бедро, медленно-медленно провёл по коже языком.
— А вот это уже неплохо… — веселье в его голосе было жгучим и превосходно сдержанным.
Пока он в буквальном смысле собирал мою дрожь губами, я вцепилась в простыню, боясь застонать громче или дёрнуться слишком сильно.
Он ведь ещё ничего не сделал толком.
Вильгельм заметил, конечно же. Перехватил мою руку, заставляя разжать пальцы, и осторожно привлёк меня к себе, вынуждая сесть.
В процессе этого движения я почти не заметила, как он стянул с меня рубашку, но инстинктивно прикрыла рукой грудь, оставшись обнажённой.
Это было так отчаянно неуместно и глупо, что я застыла, но Монтейн даже не улыбнулся. Только медленно провёл пальцами от моего запястья по сведённой от напряжения руке вверх, вызывая волну мурашек, а потом также осторожно отвёл её в сторону.
Я закрыла глаза.
Он уже видел меня без одежды на берегу озера, но тогда он не смотрел так пристально и не был так близко.
Сейчас же эта близость была едва ли не удушающей. Она пугала больше всего, заставляла чувствовать себя беспомощной, открытой настолько, что хотелось плакать.