Он вдруг поднял лицо, и я против воли вздрогнула от того, каким невозмутимым оно было.
— Я не получил от этого ни капли удовольствия, — в ответ на моё молчание барон только понимающе ухмыльнулся. — Мой враг рыдал у моих ног, жалкий, слабый, униженный сильнее, чем мог бы пережить. И я знал, что поступаю правильно, что делаю то, что должно быть сделано. Но удовлетворение было таким коротким. Даже то, что я рассказываю об этом тебе, это ли не подлость?
Если бы не этот вопрос, я сочла бы, что он просто размышляет вслух.
Однако Вильгельм обращался именно ко мне, и я встала, приблизилась к нему на негнущихся ногах и села рядом.
Слишком больно было это слышать.
Почти невозможно — соотнести насмешливого герцога Удо с картиной, которую он описал.
— Если и так, это уже не имеет значения. Всё, что было до того момента, как ты снял своё проклятие, не считается. Даже если ты сделал всё это ради минутной забавы.
Я смотрела на его руки, невольно проследила за тем, как Вильгельм сделал ещё один глоток, а потом перевёл взгляд на небо за окном.
— Ты знаешь, кто такая Ханна?
— Я слышала разное, — сидеть стало неудобно, подол соскальзывал, и я поёрзала, забираясь на подоконник глубже.
— Это всё правда, — Монтейн повернулся ко мне и переложил ногу так, чтобы его колено оказалось прижато к моему. — Убийца, разбойница. На дороге её называли Чокнутой и боялись как огня. Наблюдать его в таком обществе в том трактире было… забавно.
В горле пересохло, и я, не перебивая, потянулась к его бокалу.
Вильгельм отдал, но за вторым не встал.
— Он был почти таким же, как я запомнил. Растерянным, злым. Вдобавок ещё и нищим. Но ему было зачем жить. Я сделал так, чтобы каждая отобранная жизнь, каждое причинённое другим страдание стоили ему огромной боли. И ему было плевать на это. К тому моменту, когда мы встретились, он уже убил за неё.
Я осторожно, чтобы случайно не разбить, поставила бокал между нами, но не решилась отвести от него взгляд.
— Он наконец тебя понял.
— Или я увидел себя со стороны, — Монтейн взял его и поднял, разглядывая остатки вина. — При нём был фамильный кинжал. Родовая реликвия. Должно быть, Бруно заставил взять, опасаясь, что он ненароком забудет о том, кто он на самом деле есть. И он отдал этот кинжал тому борову, хозяину трактира. Просто за ночлег. Как ты понимаешь, комнату им выделили самую дерьмовую.
Его голос звучал странно, словно он сам почти спал, и я спросила просто для того, чтобы сказать хоть что-то:
— Ты говорил, что много думал в ту ночь.
Вильгельм почти улыбнулся и облизнул губы.
— Я навестил трактирщика в ту ночь. Во сне. Сказал ему, что нехорошо наживаться на беде и брать чужое. Увидев меня наяву на рассвете, он знатно испугался. И вернул кинжал.
Он, наконец, встретился со мной глазами, посмотрел всё также спокойно, полувопросительно, не спрашивая вслух, но оставляя за мной право осудить его за сделанное так же, как сам недавно осудил меня.
Забыв про бокал, я встала, чтобы приблизиться к нему вплотную, стиснуть плечо до боли и прислониться лбом к его лбу.
— Давай уедем. Прямо сейчас заберём лошадей и уедем. Тебе ведь тяжело его видеть, невозможно о чём-то просить. Я придумаю что-нибудь другое. Керны не единственные на свете, должен найтись кто-то…
Я говорила и почти не слышала себя, почти умоляла его, не зная, как ещё исправить то, что невольно натворила.
Монтейн поставил бокал с глухим звоном и привлёк меня ближе, одной рукой обхватив за талию, а другой удержав за затылок, чтобы не смогла отвернуться.
— Прямо сейчас ты ляжешь спать. И не будешь ни о чём беспокоиться.
Глава 19
Несмотря на ставший очевидным голод, я не смогла проглотить ни кусочка и, конечно же, не собиралась засыпа́ть.
Однако заставивший меня прилечь хотя бы на широкий обитый атла́сом диван Монтейн устроился рядом, обнял со спины, и в его руках я провалилась в сон мгновенно.
Ни жидкий чёрный туман, ни Чёрный человек меня предсказуемо не тревожили, но сон этот всё равно был зыбким, как трясина.
Забыв бояться за себя, теперь я боялась за своего барона.
Боялась, что он не выдержит всего этого.
Боялась того, как герцог Керн может себя повести. Сейчас, когда сделавший с ним столько страшных для него вещей Монтейн оказался фактически в его власти…
Ни один из этих страхов я не решилась бы перевести в конкретную законченную мысль, и всё же проснулась я с мокрыми ресницами, потому что вспомнила имя.