Приподнявшись на диване, я попыталась найти Монтейна взглядом и предсказуемо обнаружила его на всё том же подоконнике.
Он больше не пил, но смотрел на улицу так, словно за окном было нечто очень важное для него. Или он кого-нибудь ждал.
Не зная, как именно, да и должна ли вообще окликать его, я встала и расправила порядком измятый подол, чтобы подойти и без спроса снова сесть с ним рядом.
— Ты назвал её Дета. Одетта, так звали покойную дочь графа Лэйна, если я не ошибаюсь.
Я не спрашивала напрямую, но всё равно оставляла за ним право не отвечать.
Нищий барон и младшая дочь правителя богатых и плодородных земель — такие истории были хороши разве что в сказке, и мне всегда казалось, что они не могут случаться на самом деле.
Вильгельм же посмотрел на меня с нечитаемой полуулыбкой, как будто готовился к удару и заранее меня в нём не винил.
А, впрочем, того, что мы теперь знали друг о друге, любому по-настоящему хорошему человеку хватило бы, чтобы никогда не пода́ть нам обоим руки.
— Мы с графом встретились в прошлом году, когда я приезжал домой. Случайно. Как оказалось, в силе духа Его сиятельство уступает герцогу Удо многократно. Он так и не смог посмотреть мне в глаза.
В его голосе не было ни едкой насмешки, ни снисходительности. Лишь печальная ирония.
Я же продолжала разглядывать его сложенные на подогнутом колене руки.
— Он знает?..
Мне было так страшно спрашивать, как будто это я унизила его и отобрала дорогого ему человека, но барон с присущим ему тактом моментально пришёл мне на помощь:
— О том, что я сделал с Керном? Или о том, кем я стал? Первое вряд ли, о втором, я думаю, наслышан.
Он встал и направился к столику, я же осталась сидеть, глядя в небо и стараясь дышать ровно.
Теперь я понимала, почему Вильгельм так странно отреагировал, услышав о моём происхождении.
Дура, дура, дура! Непроходимая дура…
Вильгельм вернулся, поставил между нами тарелку с сыром и хлебом.
— Граф Лэйн — суровый и властолюбивый человек. Очень упрямый, к тому же. И не лишённый прагматизма. В Удо его не смутили ни отвратительная репутация, ни подозрительно раннее вдовство в первом браке. Думаю, если бы герцог Бруно не скрывал своё происхождение так долго, граф всеми правдами и неправдами постарался бы выдать за него одну из старших дочерей. И в результате лишился бы обеих.
Я вскинула на него удивлённый взгляд, а Монтейн взял с тарелки горбушку, посмотрел на неё и опустил руку, как если бы откусить у него уже не хватило сил.
— Не только в несчастной любви было дело. Такое в юности случается со многими. Она стала чужой женой, и я уехал, чтобы не мозолить ей глаза и не навевать ненужных воспоминаний, потому что объективно я ни в чём не был ему ровней. Желание уничтожить его пришло потом, — он прислонился затылком к стене, чтобы смотреть мне в лицо продолжая. — У Кернов не просто так дурная слава. На этой фамилии много грехов. Мне не хватило ни ума, ни опыта, чтобы узнать подробности до того, как Дета за него вышла. А потом стало поздно. И она, и герцогиня Анна умерли, зачав от него детей. Он знал, что это рискованно, но всё равно продолжал пытаться. Очевидно, надеялся, что повезёт.
Поймав себя на том, что с каждым его словом мне всё больше хочется сжаться комок, я заставила себя расправить плечи.
— Но мальчик?.. Ханна сказала, что на неё оставили троих детей.
Вильгельм кивнул и провёл ладонью по волосам, убирая рассыпавшиеся пряди с лица.
— Мирабелла стала для них спасением. Никто не знает, почему именно она, но из всех жён Удо только она уцелела. А их проблемы прекратились, — он вдруг улыбнулся уголками губ, как будто воспоминание об этой женщине доставило ему настоящее удовольствие. — Она душа этого дома. Последнее слово всегда за ней, даже если оно умело вложено в уста одного из герцогов. Тебе она понравится.
От нереальности происходящего, от его непонятного мне спокойствия и, должно быть, немножко от голода голова начала кружиться, и я растёрла лицо ладонями.
— Я всё равно не понимаю, в чём ты винишь себя. Ты не мог знать тогда. Никто не знал, если граф Лэйн отдал за него дочь…
— Я мог её увезти, — Монтейн пожал плечами, и теперь его невозмутимость показалась мне особенно жуткой, как у обречённого. — Я не сделал этого, потому что был нищ, как церковная мышь. А думать следовало о том, как спасти её от этого брака.
«А так ли она не желала его, как ты полагал?», — я не имела права спрашивать о подобном, хотя вопрос так и рвался с языка.
Если он так сильно её любил…
— Что ты мог, сколько тебе было?..