— Даже если бы она возненавидела меня потом, то хотя бы осталась бы жива, — он продолжил резче, чем можно, как будто продолжил давний спор с самим собой.
Я хмыкнула и сцепила пальцы в замок, невольно умиляясь такой его наивности.
— И что потом? Как бы вы жили? — свой приглушённый голос я услышала, как чужой.
Монтейн, судя по всему, снова пожал плечами — я не видела, потому, что продолжала разглядывал свои руки.
— Как все. Твоя мать ведь сбежала с твоим отцом.
Я подняла глаза, надеясь, что смотрю на него не с тоской и не с ужасом.
— Да. И я видела её руки. Слышала, как она плакала по ночам, хотя так много времени прошло. Графская дочка, привыкшая жить в богатстве… Не каждая такое выдержит. Мать тоже не выдержала. Если бы граф не отрёкся от меня, она бы к нему вернулась, — я сделала глубокий вдох, чтобы сказать то, чего говорить тоже не следовало. — Если бы он был согласен принять её обратно без меня, она бы поехала. Но он не захотел. А ты запомнил свою Одетту влюблённой в тебя. А не ненавидящей за то, как ей пришлось жить.
Барон немного сменил позу, склонил голову набок, рассматривая меня со смесью удивления и… признательности?
— У тебя так и не повернётся язык сказать, что если бы она выжила тогда, сегодня ты была бы мертва?
Я вздрогнула и опустила глаза снова, потому что именно эти преступные слова стояли комом у меня в горле.
Либо Одетта Лэйн тогда.
Либо я теперь.
— Я вовсе не это…
Вильгельм подался вперёд и взял меня за подбородок, вынуждая поднять лицо и посмотреть на него.
— Я не такой дурак, Мелли. Я уже думал об этом. Если бы Дета осталась жива, сейчас я так или иначе, но был бы очень далеко отсюда.
Задержав дыхание, я тонула в его глазах, и сама не заметила, как накрыла его запястье ладонью.
— Уил, я…
— Как ты думаешь, — казалось, он даже не заметил, что меня перебил. — Можно ли забыть лицо человека, которого любишь по-настоящему? Или оно навсегда врезается в память, сколько бы лет ни прошло?
Ответа на этот вопрос я не знала.
Мне оставалось только встать с подоконника и отодвинуть тарелку, чтобы вовсе не опрокинуть её на пол. Положить руки Монтейну на плечи и поцеловать его первой — неловко, но искренне, размыкая губами его губы.
Его руки тут же сжались на моей талии так крепко, словно он только этого и ждал, но не смел надеяться.
Он не пытался оттолкнуть меня, но и не делал ничего в ответ.
Точно так же, как я не настаивала на том, чтобы он рассказал мне всю болезненную для себя правду, он не требовал от меня продолжения. Давал мне время на то, чтобы передумать, отступить, взглянуть на все известные мне факты иначе.
Вместо этого я легонько, чтобы не оставить синяков, прикусила его подбородок и, постепенно смелея, скользнула губами по шее вниз, до распущенного ворота рубашки.
Пусть о плотской любви между мужчиной и женщиной я и знала преимущественно по чужим отрывочным рассказам, кое-какие представления о ней у меня всё же имелись.
В те времена, когда мы с Эрваном почти дружили, и он надеялся на мою взаимность, он много рассказывал о том, что успел попробовать в городе.
Слушая его, я сгорала от стыда и просила прекратить, а потом старательно забывала всё рассказанное им, но кое-что в моей памяти всё-таки оседало.
Например, о том, как в его голове стреляли молнии, а перед глазами сверкали все звёзды мира, когда женщина, которой он заплатил, опустилась перед ним на колени и ласкала его член губами.
Тогда мне показалось это отвратительным, невозможным, странным, а так, кто оказалась согласна на подобное за деньги — падшей и грязной.
Теперь же отчего-то стало любопытно, насколько близко к истине было то, о чём говорил Эрван. В действительности ощущения, которые он испытал, были настолько яркими, незабываемыми?
Правда ли, что это оказалось даже лучше, чем войти в женщину?
Я не могла предположить, что когда-нибудь задумаюсь о подобном, поставлю себя вровень с той продажной женщиной.
Впрочем, я уже стала такой же, когда решилась продать свою невинность Удо Керну за саму эфемерную возможность заручиться его покровительством.
Едва ли Чёрный Барон не пробовал подобного.
Разумеется, не с боготворимой им Одеттой.
— Мел, — моё имя прозвучало сверху коротко и резко, как удар хлыста.
Он был слишком потрясён, чтобы пытаться меня остановить, а я зажмурилась для храбрости, погладила его колено и, сделав быстрый вдох, взялась за пояс.
Сочтёт ли он меня падшей после?
Отчего-то стало блаженно всё равно.
Не умея выразить словами всё, что хотела сказать ему, всё моё восхищением им и благодарность за то, как он поступился собственными чувствами ради моего спасения, я желала подарить ему хотя бы это. Заставить пересчитать все звёзды и пусть ненадолго, но обо всём забыть.