Не помчался бы галопом по ночной дороге, бросив даже плащ, гонимый страхом, что не успеет меня догнать.
Он ведь молчал, всё это время молчал об Удо Керне. Будучи посвящённым в мой сумасбродный план, даже рассказал мне о нём, но ни разу не назвал имени, чтобы не напугать раньше времени. Чтобы я не попыталась свернуть с пути или отговорить его.
На этом фоне даже тела убитых мной людей, уничтоженные им на берегу озера, казались такой малостью. Небольшой, хотя и важной деталью.
Не пытаясь гадать, чем могла заслужить всё это, я думала о глупостях вроде того, что теперь точно могу называть его «своим» в мыслях.
Тем, как всё было в этот раз, оказались до определённой степени потрясены мы оба, но именно теперь, после всего, мне стало по-настоящему легко дышать. С души как будто сняли огромный и тяжёлый камень, и я даже не попыталась возразить, когда Монтейн всё же настоял на позднем ужине.
Спальня, выбранная для нас герцогиней Ханной, оказалась великолепной, а кровать в ней — почти что королевской.
Заявив, что, имея в своём распоряжении прекрасную перину, спать на диване просто глупо, барон потянул меня под одеяло.
Он тоже как будто успокоился, стал мягче, даже его голос стал иным. Проваливаясь в полудрёму на его плече, я подумала, что так, должно быть, и должен выглядеть человек, у которого вдруг открылось второе дыхание. А ещё о том, что если это произошло хоть немного благодаря мне, значит я точно живу не зря.
Непростительно быстро наступившее утро оказалось легкомысленно солнечным.
Приведённое за ночь в безобразное состояние платье стараниями барона выглядело как новое. Надев его, я смущённо и счастливо улыбнулась тому, что губы немного саднило, а на душе было всё так же хорошо.
Вильгельма в комнате не оказалось.
Руководствуясь логикой и здоровой подозрительностью, мне следовало бы испугаться его отсутствия, но, как ни странно, тревоги не было.
Он вполне мог и уйти по каким-то делам.
Мог как минимум искать встречи с герцогиней — им явно было о чем говорить, к тому же они неплохо друг друга понимали.
Я прислушалась к себе, боясь и одновременно надеясь ощутить что-то хотя бы отдалённо похожее на ревность.
Её не было.
Монтейн ничего мне не обещал, не сказал ничего конкретного, но он был со мной настолько же, насколько я была с ним.
Удивительное, волшебное, бесценное чувство.
В дверь дважды негромко постучали, и я бросилась открывать, считая неприличным заставлять горничную, ждать, однако на пороге оказалась Ханна.
— Можно? — она приподняла, демонстрируя мне поднос, который держала в руках, и я поспешила отступить, давая ей дорогу.
— Зачем вы спрашиваете…
— Вот как, уже «вы»? — Ханна хмыкнула, ставя поднос на столик.
Опустевшей ночью посуды на нём не было, значит, и об этом позаботился барон.
Чувствуя себя до крайности неловко, я заправила волосы за ухо.
— Вчера я уже наговорила лишнего.
— Если бы кто-то влез на мою лошадь, я бы начала стрелять, — она пожала плечами и села на диван.
Стараясь подавить неуместный смешок, я уставилась на поднос.
Чайник, две чашки, тарелка с пирожными.
Герцогиня тем временем положила ногу на ногу, и я невольно залюбовалась ею, одновременно убеждаясь в том, что и в этом Вильгельм не солгал. Высокородные девицы избегали подобных поз, считая их едва ли не непристойными, а у крестьянок не хватало ни достоинства, ни изящества для них. Ханна же сидела спокойно и красиво, не вызывающе, но свободно.
Аромат этой свободы и уверенности в себе и завтрашнем дне навек впитался в её кожу и волосы, вплавился во взгляд и улыбку.
«На дороге её называли Чокнутой и боялись как огня».
Она и правда не побоялась бы выстрелить, должно быть.
Меж тем и герцогиня наблюдала за мной.
К каким выводам она пришла, мне оставалось только гадать, и оставалось только надеяться, что Уилу эти умозаключения никак не навредят.
— Знаешь?
Она задала всего один короткий вопрос.
Разумеется, можно было сделать вид, что я не понимаю, о чём речь. Потянуть время в ожидании, что вернётся Монтейн или она сама бросит мне подсказку.
Вместо всего этого я кивнула и, садясь в оставшееся свободным кресло, ответила честно:
— Да.
— Хорошо, — Ханна побарабанила пальцами по подлокотнику, глядя в пространство, и только потом посмотрела на меня. — Потому что меня нет сколько-нибудь приличной версии происходящего для непосвящённой девицы, а эти двое не трудятся её придумать.
Я всё-таки рассмеялась.
Ничего весёлого ни в сложившейся ситуации, ни в этом разговоре не было, но этой единственной фразой она довела все мои страхи почти что до абсурда.