— Смотри, чтобы тебя не поймали, — сказал Давид и показался идиотом самому себе.
Тень задрожала, потом растворилась, словно дым, и исчезла. Остался только молодой человек, искренне надеющийся, что балкон надолго отвлечет Хальберланда и компанию, потому что без тени ему не хотелось показываться им на глаза. Существовала веская причина того, что большинство членов стаи не могли расстаться со своей тенью: без силы демона в образе волка положение в стае нельзя удерживать за собой достаточно долго. Когда тень уходила, человек становился беспомощным.
Всего лишь человеком. А это даже для Давида было странным ощущением.
Он осматривал остальные комнаты, которые были в таком же безрадостном состоянии, и ждал, что эхо, возникшее на месте волка, усилится и в течение кратчайшего времени превратится в оглушительный звук. И тогда он начнет чувствовать себя оболочкой, которая вот-вот лопнет. Однако ничего подобного не произошло. Хотя он ощущал отсутствие волка, но чувствовал также и связь с ним — едва уловимое жужжание, нить, касаться которой ему еще предстояло научиться. Это было в новинку.
Что бы там ни затронул ритуал, все было совершенно иначе, чем он ожидал. Если бы Давид догадывался об этом в то время, когда жизнь во дворце Хагена становилась для него все тяжелее, то, возможно, не сопротивлялся бы усилению демона. Но он знал слишком многих, волки которые казались ему извращенными. Например, Конвиниус, ненавидевший себя едва ли не сильнее, чем собственного волка… Хаген и его опустившаяся свора… И сам он, легкая добыча желаний своего демона, который не может существовать вдали от других волков.
При этом отсутствие стаи даже после смерти Конвиниуса мало что значило для Давида, а волк вызывал такое ощущение, словно его заперли в капсуле и погрузили в море. С каждым мгновением холод, от которого страдал в своей изоляции демон, становился все более невыносимым. Благодаря связи с волком Давид слишком хорошо знал, каково это, когда любая мысль, любое Движение чувств застывает, когда все превращается в ледяную пустыню, где слышишь только собственное Жалкое поскуливание.
Как выяснилось, беспокоился Давид напрасно: после ритуала он бросил жизнь в стае, и демон обходился без тесного контакта с себе подобными.
Интересно, что сейчас делает мой волк? — подумал Давид и представил, как тень трется об ноги Мэгги в поисках близости себе подобных.
Что ж, пока его отсутствие не свело меня с ума, надо этим пользоваться, подумал Давид. Чем меньше волк живет внутри него, тем лучше. Тем не менее он недовольно оглянулся, но тут же одернул себя, потому что отсутствие тени вообще не должно было его смущать.
Он невольно вспомнил о том, как, оторванный от собственной тени, чувствовал себя перед смертью Матоля. Пока он передвигал оставленную мебель по потертому ковру, воспоминание о той вынужденной разлуке стало настолько живым, словно это происходило сейчас. И тут же над ухом его раздался знакомый раздраженный голос Конвиниуса, который он не слышал уже несколько лет.
— Как тебе может быть больно отделяться от этого захватчика? Вместо того чтобы лежать в углу и скулить, ты должен наслаждаться своей свободой, такой кратковременной свободой.
С недовольным видом он склонился над Давидом, лицо которого только-только начало терять детские черты. Хотя Конвиниусу было, может быть, слегка за тридцать, в глазах Давида он выглядел стариком — изможденным и наполовину сожженным внутренним огнем. Единственно живыми на его бесцветном лице были голубые глаза — именно та часть, которую так сильно ненавидел Конвиниус. Хотя он был скорее хрупкого телосложения, а его неестественная худоба заставляла предположить, что он не справится с уже в юности высоким и крепко сложенным Давидом, мальчик по собственному опыту знал: саморазрушительное презрение к тому, чем он был и что не мог изменить, превратило Конвиниуса в непобедимого противника.
Это было одно из любимых упражнений Конвиниуса — вколачивать своему подопечному, что за демон сидит у него внутри: не безобидный спутник на четырех лапах, как с детства считал Давид, а своенравный захватчик, приветливость которого служит только ширмой, за которой скрывается не что иное, как паразит, проникающий в людей и оставляющий на них клеймо.