– О, мадам! – сказала Анна, – мы также переживали тяжелые дни в связи с этим несчастным восстанием, мы горели от негодования и страдали об участи, постигшей бедную леди Лайль.
– Мсье Барильон говорил мне, что ее судья, лорд-канцлер, спасся только в тюрьме Тауера от ярости народной толпы, хотевшей разорвать его, и потом говорили, что он умер там от стыда и горя. Я думаю, что его темницу осаждали сотни призраков замученных им жертв.
– Будьте добры, скажите, – верите ли вы в появление духов умерших?
– Я не знаю ни одного случая, где бы в корне такого явления не была какая-нибудь причина или расстроенное воображение.
И Анна более не возобновляла разговора на эту тему, но облегчила свое сердце исповедью как в своем неразумном увлечении придворной карьерой она отказалась от спокойной жизни в доме леди Россель, и мадам де Беллез с улыбкой отвечала, что она также не вынесла приятных впечатлений из своего опыта придворной жизни.
Таким образом, они приехали в Пуасси, где у Марии Беатриче были особые комнаты для приема посетителей.
– Вы хотите покинуть меня, синьорина, – сказала она, называя ее так же, как и в дни более близких отношений, в то время как Анна опустилась на колени, чтобы поцеловать ее руку. – Я не могу удивляться этому. Бедная изгнанница теперь не в состоянии вознаградить своих верных слуг.
– О! Ваше величество, не в этом причина, но теперь я бесполезна для вас или для его высочества.
– Это правда, синьорина; вы были верны и насколько могли помогали мне в трудные минуты, но пока вы не перейдете в истинную религию, я не могу оставить вас при особе моего сына, когда уже начинает развиваться его разум. Поэтому, может быть, вам лучше оставить нас до того времени, когда мы будем опять призваны в наше королевство, и когда я надеюсь вознаградить вас достойным образом. Вы любили моего сына и он вас также – может, вы желаете проститься с ним?
Анна от души была благодарна за это, и гордая своим ребенком мать послала за маленьким принцем, желая воспользоваться случаем показать его такой опытной матери и теперь бабушке, как виконтесса. Ему минул год, и это был прелестный ребенок, с большими черными глазами, как у его матери; и в то время, как м-рис Лэбади принесла его в комнату, он узнал Анну и потянулся к ней; она почувствовала, что ей трудно было бы расстаться с ребенком, если бы ее оставили при нем. Когда они стали откланиваться, королева положила в его маленькую ручку для Анны золотой медальон с локоном его волос и с его вензелем из мелкого жемчуга снаружи. «В воспоминание той ночи, – сказала она, – когда мы вместе стояли у церковной стены». Да, вы перепугались тогда, но мы все были в страхе, и вы хорошо укачивали его».
Поцеловав протянутую ей руку, при этом королева поцеловала ее в лоб, Анна Якобина навсегда покончила со своей придворной жизнью. Теперь она уже более не будет называться Якобиной… всегда Анна или Нанси! Ей приятно было услышать это прозвище, сорвавшееся раз у Чарльза Арчфильда, причем он покраснел и извинился, но она просила называть ее так, чего он, впрочем, не позволял себе в обществе. Ноэми, однако, сразу усвоила это имя.
– Мне надоели французские имена, сказала она, мне приятно услышать английский голос, и, пожалуйста, называйте меня Наоми, а не Ноэми. Вначале я не обращала внимания, потому что так иногда называл меня мой добрый отец, мать которого была воспитана среди гугенотов, но теперь услышать Наоми – точно напоминает близость родины… «Маленькая Оми», – кричали мне часто в детстве братья с лестницы.
Анна провела теперь две счастливые недели. Мадам де Беллез объявила, что это будет позор для них, если, прожив полгода во Франции, Анна ничего не увидит. Она повезла их в театр, где они восхищались Сидом. К ее сожалению, зимние представления Эсфири молодыми девицами в С-т-Сире уже прекратились, но она как-то пригласила на целый вечер мсье Расина, разговор которого доставил большое удовольствие м-ру Феллоусу, и его даже упросили прочесть некоторые сцены из своих произведений. Она воспользовалась своим правом приезда ко двору и показала им версальские фонтаны, которые Карл II желал превзойти в своем новом Винчестерском парке.
– Пожалуй, лучше и без этого, – заметил Чарльз Анне. – Все эти фигуры из водяной струи, бесспорно, хороши; но я предпочитаю нашу речку Итчен, как она есть, без фокусов, и с живой рыбой в ней, и наши открытые зеленые поля – всем этим террасам, с их мраморными ступенями, где вы себя чувствуете стесненным, точно посреди вечного минуэта. И чего только все это стоит! Вы поймете меня, когда мы будем проезжать по стране.
Им предстояло другое зрелище с галереи обеденной залы, откуда они видели короля одного за обедом, посреди стола, заставленного массой серебра. И длинная же это была церемония: четыре разные супа для начала, целый каплун с ветчиной, после чего следовала дыня, баранина, салат, чеснок, фрукты и варенья. Глядя на это, Чарльз едва сдерживал свое негодование.
– Старый обжора! – сказал он, – я бы желал посадить его на гречневую кашу с опилками, которой питается неделями его народ, и посмотреть, как бы стал он продолжать свое обжорство после того, со всеми его войнами и новыми дворцами, между тем как бедный народ умирает с голоду. Просто сделаешься Вигом при таком зрелище. Как вы можете выносить это, мадам?
– Увы! Мы в этом бессильны, – отвечала виконтесса. – Синьор не в состоянии много сделать для народа, но в Анжу мы пользуемся некоторыми привилегиями, и положение наших крестьян лучше того, что вы видели здесь, но первое время, по приезде из Англии, я ужас но страдала за них, когда мне пришлось поселиться среди них.
Мадам де Беллез, может быть, и не особенно сожалела, что Париж был в это время покинут фешенебельным обществом, среди которого могли пойти слухи о таком опасном образе мыслей ее гостя; и потому, как он ей ни нравился, она была рада письму от своего сына, извещавшего, что он берется переправить их через границу, если только они поспешат со своим отъездом до возобновления военных действий.
За это время, благодаря их общему стремлению на родину, Анна и Наоми сильно сблизились между собою. Раз случилось, что дверь между их комнатами, благодаря неисправности замка, открылась, когда они только что собирались лечь спать, и до Анны донеслись чьи-то рыдания; в то же время она увидела одну из молоденьких горничных при доме, в ее белом чепчике и коротенькой юбке, стоявшую на коленях перед Наоми и молившую ее: «О, возьмите меня! возьмите меня с собою, мадемуазель! Мадам добра, как ангел, но я не могу дольше жить здесь, обманывая всех. Я сделаю что-нибудь ужасное».
– Бедная Сусанна! бедная моя Сусанна! – отвечала Наоми, – я сделаю, что могу, я попробую, если…
В это время их испугал шум шагов, и Сусанна вскочила в ужасе на ноги, но Наоми сказала, увидев Анну:
– Ничего, Сусанна, это мисс Вудфорд, хорошая протестантка. Иди теперь, я посмотрю, что можно сделать, я знаю, что моя тетка желала бы, чтобы с нами ехала горничная.
После того, как Сусанна ушла из комнаты, закрыв свое лицо передником, и Анна начала свои извинения, она сказала ей:
– Ничего, я сама должна была раньше рассказать вам это и просить вашей помощи. Бедная Сусанна, она одна из Ротру, старинной семьи гугенотских крестьян, которым всегда покровительствовала моя тетка; правда, она готова на это и для других, но они имели особенное право на ее благодарность, потому что скрыли у себя нашу прабабушку, леди Вальвин, когда она спасалась после Варфоломеевской ночи. После отвержения Нантского эдикта ее братья бежали. Кажется, она помогла им попасть на корабль, и они обратились через нее за помощью к моему отцу; но ее старая мать, совсем больная и полусумасшедшая, не могла тронуться с места и осталась с нею в деревне; напуганная монахами и драгунами, бедная девочка должна была присоединиться к церкви. Когда ее мать умерла, моя тетка взяла Сусанну к себе, воспитала ее и считала ее искренно обращенной – да и в самом деле, если бы все паписты походили на мою тетку, это не было бы трудно.