«Письмо и диктовка очень утомили его. Он хотел бы больше сказать, но говорит, что молодая леди может объяснить вам его слова; он повторяет свои просьбы, чтобы вы признали ее своею дочерью и чтобы его сын любил и уважал ее».
Была еще приписка:
«Доктор думает, что ему станет лучше после того, как он облегчил свою душу признанием».
– Дитя мое, – сказал сэр Филипп, тяжело вздохнув и взглянув на Анну, которая обняла мальчика и спрятала лицо за его маленькой испуганной головкой, – дитя мое, вы прочли?
– Нет, – отвечала Анна.
– Так прочтите.
Когда она хотела взять записку, он внезапно обнял и поцеловал ее, обливаясь слезами.
– Бедное дитя, – сказал он, – вы испытываете такой же тяжелый удар, как и мы! О, мой храбрый сын! – она опустила голову на его плечо, а он держал ее руки, и они плакали вдвоем. Маленький Филипп смотрел некоторое время на эту странную сцену и потом вдруг закричал:
– Вы не должны плакать! Папа не умер! – он топнул ногой. – Нет он не умер. Он выздоровеет; в письме это сказано: я пойду и расскажу это бабушке.
Невозможность позволить мальчику исполнить свое намерение заставила обоих ободриться. Тяжело вздыхая сэр Филипп пошел сообщить известие своей жене. Анна опустилась на колени и принялась ласкать маленького Филиппа, стараясь объяснить ему положение отца и значение геройских подвигов, которые увенчают его славой Глаза мальчика заблистали, и он высоко поднял свою хорошенькую головку.
Через некоторое время Анну позвали в комнату леди Арчфильд; здесь опять предстояло делить горе и страх и пытаться найти утешение в славе и надежде. Несколько успокоившись, родители обратились к Анне с расспросами о том, что произошло между нею и Чарльзом; но они спрашивали не вследствие недоверия и порицания, а потому, что хотели переговорить обо всем, что касалось человека, одинаково любимого ими всеми. Наконец сэр Филипп сказал:
– Я вижу, дорогое дитя мое, я ошибался, когда не хотел верить, что между вами все решено, хотя вы говорили мне об этом. Но чтобы ни случилось, вы приобрели права дочери.
Весьма естественно было желать для своего наследника более блестящую партию, и ему едва ли удалось бы выполнить свое намерение без некоторого сопротивления, как это было при теперешнем настроении родителей, хотя они любили Анну действительно настолько, что в конце концов все-таки согласились бы. Леди Нотли, приехавшая к родителям и лучше их знавшая сердечные дела брата, предупредила всякую возможность перерешения вопроса, и Анна, в качестве обрученной невесты, пользовалась полным сочувствием к ее душевной тревоге из-за отсутствия всяких известий. Желая не упустить ничего, что может быть приятно Чарльзу, Анне предложили сделать ему приписку в письме, в котором выражали надежды на его выздоровление и просили беречь себя, сомневаясь в то же время, жив ли он, когда отправляли это письмо. Неизвестность продолжалась еще долгое время. Утешались тем, что пока не вернулся слуга, хозяин должен быть жив и, может быть, сам находится на пути к дому; но путешествие из Трансильвании такое длинное и сопряжено с такими трудностями для англичанина, что мало вероятности в этом предположении. И так наступила зима, а не известность все продолжалась.
Во время службы в маленькой домашней часовне д-р Вудфорд провозглашал молитву за Чарльза; мать и Анна молились вместе и каждая про себя, а маленький сын его утром и вечером просил Бога «благословить лапу, послать ему здоровье и возвратить его домой».
Прошло более шести недель, в продолжение которых внимание сэра Филиппа отвлекалось несколько раз от домашнего горя появлением м-ра Чарнока, который являлся в Порчестер без всякого приглашения; он был когда-то в коллегии товарищем м-ра Феллоуса; и теперь, после стольких лет, он хотел возобновить с ним дружбу, которая была нарушена в то время, когда они не сошлись во взглядах при выборе д-ра Гау на должность президента коллегии св. Магдалины. Из пастората м-р Чарнок делал поездки и в Фэргам, стараясь узнать от сэра Филиппа его взгляд на возможность якобитского восстания и присоединится ли он к нему с своими людьми; старик отвечал, что он удручен горем, что его лета не позволяют ему оказывать деятельной поддержки ни одной из партий, что он слишком пострадал из-за действий короля Якова, чтобы желать его возвращения, хотя помнил о присяге ему и никогда публично не признавал Вильгельма Оранского своим государем.
Были основания предполагать, что Седли обещал Чарноку употребить все свое влияние на арендаторов дяди, чтобы возвыситься в их глазах, так как они были весьма низкого о нем мнения.
Как бы то ни было, но по отъезде Чарнока Седли продолжал говорить свысока об ожидаемых переменах и о предстоящей ему блестящей роли. Одним из неприятных последствий продолжающегося беспокойства относительно Чарльза было то, что Седли снова стал часто бывать в доме. По слухам, он нахально распространял известия о смерти своего двоюродного брата, о сумасшествии дяди и о том, что он скоро будет призван управлять имуществом маленького наследника, так что сэр Эдмонд Нотли нашел нужным дать ему понять, что Чарльз, отправляясь на австрийскую службу, вскоре после своего совершеннолетия, прислал домой завещание, в котором назначал опекунами над своим сыном, которому доставалось большое состояние, после его матери, – первым деда, а затем – его, сэра Эдмонда Нотли, и д-ра Вудфорда.
Глава XXV
ЛЕГЕНДА О ПЕННИ-ГРИМЕ
– Нан, – сказал маленький Филипп задумчивым голосом, глядя на красные угли догорающего камина в столовой, – когда волшебницы перестанут похищать маленьких мальчиков?
– Я не знала, Филь, чтобы они когда-либо похищали их.
– О, да, они похищают их, – и с этими словами он подошел к ней, широко раскрыв свои голубые глаза. – Бабушка Дирлов рассказывает, что они похитили маленького мальчика, которого звали Пенни-Грим.
– Бабушка Дирлов – глупая старуха, если она передает моему мальчику такие россказни, – сказала Анна, стараясь скрыть свое беспокойство.
– Но Ральф говорит, что это правда и он знает его.
– Как же он может знать его, если его похитили?
– Они положили другого вместо него, – отвечал мальчик смущенно, будучи не в силах восстановить последовательность рассказа. – Он был эльф – злой и завистливый, который всегда мучает людей; и волшебницы похищают его каждые семь лет. Да… это так… они похищают его каждые семь лет.
– Кого же они похищают, Филипп, я не понимаю, – мальчика пли эльфа? – сказала Анна полушутливо, крайне удивленная, что старая история повторяется в таком виде.
– Эльфа, конечно, – сказал мальчик, нахмурив брови, – он возвращается назад, а они опять его уносят. Да и последний раз они похитили его совсем; но теперь прошло семь лет, и бабушка Дирлов говорит, что он опять явится!
– Нет! – воскликнула Анна в порыве невольного ужаса. – Разве кто-нибудь видел его, или воображает, что видел? – прибавила она, чувствуя, что теряет способность продолжать свое спокойное отрицание.
– Дженни, дочка бабушки Дирлов, видела его сама, – был ответ. – Она видела, как он стоял на берегу, ночью, при лунном свете, и когда она вскрикнула, он исчез, как дым.
– Она видела его? Какой же он? – спросила Анна, теряя свой спокойный тон наставницы и вспомнив, что Дженни Дирлов была горничной в Порчестере.
– Маленький человечек, весь набок и с пером в шляпе. Ральф говорит, они всегда такие, – и Филипп старался изобразить на своем хорошеньком личике гримасу Ральфа. Этого было достаточно, чтобы убедиться, что есть некоторые основания, для появления рассказа, и Анна ничего не ответила. Филипп продолжал: – Нан, мне семь лет, как вы думаете, могут они утащить меня?
– Нет, нет! Филипп, этого нечего бояться. Я не верю, чтобы волшебницы похищали, но старухи, вроде бабушки Дирлов, болтают, что они иногда таскают маленьких детей, если их оставляют одних до крещения.
Мальчик глубоко вздохнул и снова спросил:
– Разве Пенни-Грим – маленький ребенок?
– Так говорят, – отвечала Анна, повторяя новое имя и мучимая мыслью, что ребенок узнает когда-нибудь об участии его отца в этом исчезновении. Во всяком случае, она была очень довольна, когда разговор был прерван появлением сэра Филиппа. Он был в высоких сапогах и теплом кафтане, так как собирался осматривать стада своих овец около Портсдоун-Гиля, и его маленький тезка радостно закричал, выражая желание сопровождать дедушку.