Вскоре после того среди семинаристов распространилось известие, что маркиз де Нидемерль показывает их парк знакомым ему английским кавалерам и дамам. Так как большая часть их были из английских фамилий, то, понятно, они интересовались их именами; таким образом, Перегрин услышал, что в числе их был молодой Арчфильд из Гэмпшира со своим воспитателем, а среди дам была мисс Дарпент, дочь французского юриста, переселившегося в Англию во времена Фронды. Имя Анны не было упомянуто, так как она считалась в числе прислуги. Перегрин, бывший перед тем с каким-то поручением в городе, увидел издали своего врага, разгуливающего под руку с красивой дамой и совершенно позабывшего о своей хорошенькой маленькой жене, которую он испугал до смерти.
– О! вы не знаете, с каким нежным чувством он постоянно вспоминает о ней.
– Нежное чувство! Такое же, с каким обо мне вспоминают в Сквуде? Моя человеческая, или, пожалуй, демонская натура, была не в силах противостоять искушению попугать его. Я бросился в церковь, накинул на себя белый подрясник, бывший под рукой, захватил свечку, и… Я и не подозревал, кто была дама, опиравшаяся на его руку; меня тянуло тогда в С-т-Жермен, где, как я думал, вы находились. После этого все старое возобновилось во мне с новою силой. Я выкинул после того еще несколько фокусов среди семинаристов, в которых искренне покаялся; но чувство тоски одолевало и для меня стало ясным, что мой демон еще более восторжествует надо мною, если я предамся лицемерию. Отцы были очень добры ко мне, но вряд ли они поняли меня, хотя и были иезуитами. Они, во всяком случае, согласились с моими доводами (может, предвидя, что я только осрамлю их), что я не годился для монашеской жизни и что нам лучше расстаться, прежде чем преследовавший меня демон доведет меня до какого-нибудь бесчестного поступка. Они даже снабдили меня рекомендательными письмами к французским офицерам в отряде, осаждавшем Турне. Я немного был знаком с герцогом Бервиком в Портсмуте, и это привело к тому, что я сделался секретарем герцога Шартрского. Человек, знающий языки, приобретает некоторую цену среди французов, хотя они относятся с презрением ко всему иностранному.
Перегрин не вдавался в подробности, рассказывая эту часть своей истории, и потому Анна не могла составить себе понятия о тех задатках, которые уже обнаруживал тогда будущий герцог Орлеанский, регент Франции, но она ясно видела, что в это время так называемый им демон взял полный верх над молодым человеком. Она недаром провела несколько месяцев в С-т-Жермене и знала о распущенности нравов парижского общества, прикрытых внешним видом приличий, восстановленных мадам де Ментенон.
Но, по-видимому, у Перегрина в это время еще бывали сильные порывы раскаяния, и насмешливый тон, с которым он относился к ним в своем рассказе, производил на нее самое тяжелое впечатление.
Он искал службы при Дворе в надежде встретиться с мисс Вудфорд, и был страшно огорчен, узнав, что она уехала в Англию. На него всегда производило впечатление и трогало прелестное лицо изгнанной королевы, потому что ее глаза и выражение лица почему-то напоминали ему м-рис Вудфорд и Анну; но воспоминание о них в то же время усугубляло его сознание, что он брошен всеми и предоставлен самому себе и той борьбе с злым демоном, который преследовал его.
Он рассказал подробнее случай, бывший с ним около трех лет до их свидания, имевший значительное влияние на его дальнейшую судьбу.
– Я находился в свите герцога во время его прогулки в Версальском парке, – сказал он, – когда мы все заметили какое-то смятение. Глаза всех кавалеров и самого короля, в том числе, были устремлены на вершину большого каштана; посреди их стоял аббат Фенелон с своими маленькими воспитанниками, из которых младший, герцог Анжу, заливался горькими слезами, а старший, герцог Бургундский, был в страшном гневе и только что не валялся по дерну, от чего удерживал его аббат, державший его за плечо.
– Я не дам ее убить! Она моя! – кричал он. – Предметом, сосредоточившим все их внимание, была маленькая обезьянка, с каким-то лоскутком бумаги сидевшая на самой верхушке дерева. Кто-то подарил зверька внукам короля; обезьянка была теперь главным фаворитом и, сорвавшись с цепочки, как-то пробралась в кабинет короля, где заседала с видом министра; кто-то спугнул ее, и она выскочила в окошко с одним важным документом; сидя на дереве, обезьяна как будто прочитывала его, прерывая свое занятие, чтобы бросать листья и сырые каштаны в тех, кто хотел спугнуть ее камнями, и забираясь все выше на дерево, куда никто не решался последовать за ней. Сколько я помню, схваченным ею документом было письмо от испанского короля; все министры были в ужасе, что зверек начнет рвать его в клочки, и уже было послано за мушкетером, чтобы подстрелить ее.
Я преклонил колено пред королем и просил позволения попытаться поймать обезьяну. К счастью, мушкетер нашелся не так скоро, как они ожидали, и у меня оказалось довольно времени. Взобраться на дерево было привычным делом, но я двигался осторожно, чтобы не испугать мартышку, которая могла перескочить на какую-нибудь тонкую ветку, не способную выдержать моей тяжести. Когда я добрался до толстой ветви, на значительной высоте, где я был виден ей, я вынул письмо, к счастью оказавшей в моем кармане, и медленно прочел его в то время, как обезьяна не спускала с меня глаз, и потом стад аккуратно складывать его по всем перегибам. Зверек точно подражал мне, не подозревая, бедняга, что на него уже было наведено ружье, и мушкетер только ждал первой попытки разорвать письмо, чтобы спустить курок, но остановился, повинуясь знаку короля, который не хотел, чтобы любимец его внука был убит на его глазах. Сложив письмо и перегнув его в последний раз, я бросил им в обезьянку. К моей радости, она отвечала мне тем же и бросила свое письмо мне в голову. Мне удалось поймать его, и одновременно с этим, когда обезьяна приблизилась ко мне, чтобы отнять его, я схватил ее за цепь и потом спустился вместе с нею на землю под громкие крики «браво». Все неистово махали шляпами и подняли такой шум, что я едва мог добраться до земли. Но кое-как, весь оборванный, растрепанный, причем мой парик остался на дереве, я имел счастие, стоя на коленях, вручить письмо королю, а обезьяну – молодым принцам. Я поцеловал руку его величества, герцог Анжу поцеловал обезьяну, а герцог Бургундский сам обнял и поцеловал меня; после чего он упал на колени перед своим дедом и просил прощения за свой гнев. Все говорили, что моя карьера сделана и что своею ловкостью я заслужил, по крайней мере, cordon bleu.
Герцог Шартрский, который во многом похож на своего кузена, нашего покойного короля Карла, серьезно уверял, что для меня будет создана новая должность главного обезьянщика короля. Кажется, он хлопотал обо мне, равно как и маленький герцог Бургундский, но, в конце концов, я получил пенсию, хотя и без должности, и, кроме того, мне перепадала случайная работа по переводу разных документов.
Я также играл удачно в карты. Даже играя честно, разумный человек всегда останется в выгоде, играя с придворными кавалерами. Таким образом, у меня скопилось довольно денег, чтобы купить маленькое имение с шато на берегу Нормандии, конфискованное после какого-то несчастного гугенота, бежавшего в Англию, почему оно и продавалось очень дешево. Оно давало право на имя Пильпиньон, которое я принял из жалости к языкам моих французских друзей. Итак, вы видите, дама моего сердца, что у меня есть положение в свете и собственное имение, куда я хочу отвезти вас, хотя и приобрел и то и другое за поимку обезьяны.
Он сказал далее, что остановился здесь ввиду удобства сообщения с противоположным берегом, где его старинное знакомство с контрабандистами могло быть полезно для связи с якобитскими заговорами.