— Юля еще хочет? — шепчет в губы, продолжая целовать.
— Юля хочет быть вот так.
Услышал, дал отойти окончательно и только потом разорвал единение. Свалился тяжело с выдохом на подушку, словно неделю мечтал лечь на постель и вытянуться в полный рост. Притянул к себе, обняв одной рукой. Пристроившись на его плече наслаждаюсь гладкостью кожи на груди.
— Где ты был?
Понятно же, что не дома. На полу в прихожей раскидана несвежая одежда, раздевался от порога видимо, потом в душ и меня будить.
— У Тима. Спал там, где ты спала.
Для него нереально откровенно. Сердце глухо бьётся. Арис слышит же, виду не подает, спокоен, расслаблен, глаза закрыты.
— Дома ты где спишь? — не могу остановиться, ревность жрет.
Морщусь немного, пусть соврет, я буду верить. Но я знаю, Арис скажет правду. Готовлюсь, хотя разве возможно быть готовой к подобному. Она его жена, захочет и будет…
— Там где ты спала, — отвечает ровно.
Жаром обдает, сердце в истерике заходится. Он сгребает меня, обнимает, с оборотной дурью сжимает. Можно считать Арис в любви признался. Не соврал, в лицо всегда бросает, даже, если раздерет внутренности, беспощаден ко всем.
Мы успели пару часов проваляться в постели, прежде, чем ожили его оба телефона.
— Юль, кофе сделай, без сахара, — выслушивая кого-то на том конце, бросает мне.
Ни пожалуйста, ничего, метнулась и выполнила, вот к чему привык.
Бросает из одного в другое, постоянно склеиваю осколки себя, собираю, собираю, и никак возродить не могу. Что ты со мной сделал Аристарх Молчанов… Ничто и никто… Противно саму себя осознавать.
— Юль, я просил без сахара, — звучит претензия в спину.
Сглатываю с трудом и разворачиваюсь медленно, хочу, но сказать ничего не могу, эмоции давят на связки. На автомате, по привычке положила ложку сахару.
Смотрит в упор, сжирает каждое колебание с меня. Он понимает, что больно, и ничего не меняет, исправлять не желает. Принуждает смириться, подчиняться той самой системе про которую говорил Грачев.
— Завтрак тебе жена сделает, — выдавливаю через силу и под его тяжелым взглядом иду на выход с кухни.
Трясет от гнева, воспоминаний вот только утром сотворенного, как так можно…
Перехватывает за локоть, поднявшись со стула, дергает к себе. Прижимает к груди, унять дрожь безумную хочет. Не получится, Аристарх, не в этот раз.
— Вечером буду, жди с ужином. Останусь, — добавляет тихо.
Ждет реакции, ловит не ту, радости не будет, откуда ей взяться. Кость собаке, мерзкая подачка.
Отталкиваюсь, не удерживает, хотя чувствую, не желает отпускать.
— Как же она?
Видеть не могу, отворачиваюсь в окно, уйти все равно не пропустит.
— Уехала к родителям.
Обыденно отвечает, будто мы о погоде разговариваем. Прикрываю глаза, снег противен, и без него холодно. Зябко обхватываю плечи, солнца побольше требуется, тепла в атмосфере. Для меня прошедшая осень и эта зима будут видимо самыми длинными и мрачными. Он приблизившись бесшумно, застывает за спиной, не касается, лишь нависает, словно тяжестью, кажется, давит на меня физически. Продолжит ломать, и как верить, что правда неравнодушен, не должен же так поступать, по-факту именно так. Ломает, подстраивает для своих потребностей.
Обхватывает за горло раскрытой ладонью, слегка сжимает, надавив укладывает на грудь свою спиной и развернув лицо, целует крепко губы. Отпускает и уходит в торопях. Оказывается страшно каждый раз слушать как он покидает квартиру, наблюдать в окно как уезжает. Люблю настолько же сильно, насколько ненавижу. Скажите мне, неужели живут другие на втором плане, испытывают радость, не видят проблемы, с трудом верится в отсутствие переживай подобных моим. Ты, Арис, ничего не делаешь, чтобы перевесить чащу в сторону люблю, с каждым днем она на грамм уменьшается, перевешивает разум. Как только БМВ исчезает из двора, берусь за телефон, а набрать номер не могу. И буквально подпрыгиваю, когда начинает звонить.
Оля…
— Да, родная, — с дрожью отвечаю, не успела взять контроль над состоянием раздолбанности.