— Когда я узнаю, плохо будет даже тебе. Обещаю.
Находит ненормальное желание выплескивать то, что бурлит внутри, в душе, к нему. Плевать на опасное состояние оборотного, совершенно не боюсь, правда не знаю чего, умереть от лап монстра или его самого не страшусь ни капельки.
— Арис, — зову шепотом, меня раздирает, аж усидеть на месте не могу, ерзаю по кожаной обивке нервно, развернувшись к нему.
Воюю зверски с голосом, решение принято, молю не подводи. Биться так до конца, либо выживу, либо исчезну. Знаю слышит каждую вибрацию, игнорирует намеренно, боль не признает, чувствует с меня, а я вываливаю на него все, что там у меня есть, скопом. Наслаждайся любимый, я в этом вареве постоянно.
— Согрей меня, — прошу о сокровенном, умоляю, влагой глаза наполняются. — Согрей, я умираю…
В памяти свежи дни, четкие и яркие, как каждое прикосновение наполняло и согревало. Он может дать больше… Раздирает приблизиться, трогать его, ощущать близко.
Страшно все же снова становится, рядом с ним это не исчезнет никогда. Рывок в сторону, машина слетает на обочину, резкие тормоза. Дыхание перехватывает, не смогу… Горячие пальцы хватают меня за лицо, больно сжимают, оставляют отпечатки.
— Что ты делаешь, дрянь?! Что ты делаешь?! — кричит мне в лицо.
Жаром щеки полыхнули, нутро наоборот ледяным составом окатило. Дьявольское пламя пляшет в прекрасных глазах. Впервые подобный надрыв демонстрирует, ненавидит, проклинает, уничтожает, болеет. Мною…
Поверх его ладоней, причиняющих боль, опускаю свои дрожащие. Я на ледяном пике, если он сейчас не поможет, не поборю холод, поглотит меня. У каждого, даже самого свирепого хищника есть слабое место. Я знаю твою тайну, Аристарх Молчанов.
— Ты понимаешь, там могла остаться, насовсем. Ты понимаешь, дура!
Боится допускать, не то что произнести. Я сама за него это сделаю.
— Я сейчас умираю, от холода. Арис, мое сердце еле бьется. Согрей, только ты можешь, — беспощадно прохожусь ему по внутренностям.
В душу смотрит, ищет, преследует тайные помыслы, я же чиста и откровенна. Верю, так и есть, истина.
Тянусь к его лицу, не пускает, снова грубо перехватывает. Я для него в межмирье, застывшая, касаюсь обеих границ и тут и там одновременно. Отпускаю его ладони, с трудом освобождаюсь от куртки не по-сезону. Замечаю как его самого потряхивает. От бешенства, Юля, не расчитывай на большее и не буду.
— Согрей… — смотрю в глаза, пытающие по-страшному.
Пока я возилась с верхней одеждой, не отпускал лица из захвата, вырываюсь, позволяет неохотно. Наблюдает с подозрением как снимаю ботинки, перебираюсь к нему. Аристарх меняется, стоит мне оказаться у него на коленях, лицом к лицу. Не запрещает, но и не способствует продолжению. Зверюга в легком смятении, мысленно ухмыляюсь. В груди все содрогается, болит, жжется. Оседлав его бедра, приникаю к груди, с оттяжкой ударяет по мне его сердце, паузы длиннее и длиннее. Молчит, дышит тяжело, надрывно. Прикрываю веки и оплетаю торс крепким объятием. Как давно хотела вот так… Ледяными пальцами высвобождаю рубашку из брюк на пояснице, осторожно крадусь под нее, ищу контакта кожи к коже. Выдыхаем одновременно, он вздрагивает еще, я же наоборот расслабляюсь, с кончиков пальцев к запястьям бежит тепло. Веду чуть выше, насколько есть возможно, и по бокам перемещаюсь к груди, очерчиваю контуры, задевая по твердым соскам. Ладони согреваются от его адова кипения, готова мычать от удовольствия, он же покрывается мурашками и становится весь, будто из камня, твердый и напряженный.
Поднимаю лицо, в упор смотрит, тянусь к губам, уверена, мои сухие через чур, посиневшие от ветра и мороза, не привлекательные вовсе, в отличии от его. Не смело касаюсь, параллельно жадно втягиваю носом аромат свежий с примесью табака, особенный, захватываю нижнюю губу, вспоминаю его вкус, прохожусь языком и отпускаю.
— Согрей, Арис…
Так странно, называю тем именем, что всегда звучит от близких ему людей, а кажется, будто только сейчас придумано мною. Принимает как новое, впервые слышимое, обхватывает в своей манере затылок, срывая рваный выдох. Сжимает пальцы, сгребая волосы в кулак. Медлит, не верит, борется. Арис, другого шанса не будет — мысленно обращаюсь. Я то давно обречена, терять нечего. Согрей… Причиняя боль, рывком к себе притягивает, чуть склоняется и ждет от меня шага, а я начинаю колебаться в миллиметре от его желанных губ. Эмоции переполняют, перекрывают кислород, справиться… Мы оба в аду, между нами всегда преисподняя, с самого первого дня.
Одновременно устремляемся к цели, сталкиваемся до искр из глаз, сплетаемся языками. Меня больше нет, я его собственность клеймленная, он владелец моей души, теперь отдам и тело. Лютый голод сметает последние установки, препятствия, наши дикие желания обладать срастаются между собой, летят в одном направлении со скоростью кометы. Забытый, потрясающий, родной, так долго недопустимый. Как бы не сдохнуть от поцелуя, дальше хуже будет, дарит щедро не то что тепло, жаром наполняет, каждую клеточку оживляет, двойной дозой насыщает. Не терпит преград, сдирает мешающие шмотки, оголяя по пояс, жадно сминает грудь ладонями, не отрываясь от рта. Новая, другая дрожь разбивает обоюдно, чистое нетерпение, близость, только она сейчас между нами.