Обоснованная ревность

— Может, ты прочтешь нам, Ленечка? — сказала тетя снисходительным грудным голосом.

Да, да, прочтите! — заинтересованно поддержал Монахов.

— Наташа знает, ей не будет интересно, — сказал Ленечка.

— Прочти, — сказала Наташа. Ее обрадовал неожиданный интерес Монахова. — Я здесь пробовала ему прочесть и забыла.

В первый раз Ленечка коротко глянул на Монахова — как на вещь.

— Я его переделал, — Ленечка чем-то огорчился.

— Читай, не ломайся, — приказала Наташа.

Ага, — сказал Ленечка и зажмурился. — Сейчас. Ага. «Рассвет». Это название. Значит, «Рассвет».

Как будто бы я умер, мир стоял…
В нем не было меня, и понемногу
Он очищался от того, что я
Присваивал, приписывая Богу.

Так чуждо и прозрачно все во всем.
И на глазах последний контур тает,
Деталь случайную на память унесем:
На горизонте дворник рассветает.

Как добродушен и халтурен взмах
Его метлы! Игрушка… Как обидно
Материя мерещится впотьмах:
Сквозь нас видать, коль мне себя не видно.

Концу конец— начало всех начал:
Мир так прекрасен, словно я в нем не был;
Прозрачные значенья не сличал
Со словом, а в начале было небо.

И будто не бывало в нем меня…
…Лежит строка прощальная в конверте —
Какая чушь! — как будто бы два дня
По почте жить удастся после смерти.

Сначала Монахова не покидало чувство неловкости от распева и качания Ленечки. Он, правда, почти сразу поверил, что Ленечка не прикидывается— это он уже знал. Он взглядывал на Наташу, потому что впервые получил такую возможность: она теперь на него не смотрела, волнуясь за Ленечку. «Она же его человек! — подумал Монахов с ревностью и удивлением. — Как она этого не знает?..» Тетя щурилась. Зябликов вертел в пальцах свою «беломорину», аккуратно просыпая из нее табак на газетку.

И что-то понравилось теперь Монахову. То ли он привык и преодолел стыд перед его чтением, то ли успокоился за Ленечку, что особенного позора не будет. Он слушал все внимательней и удивленней, зато Наталья совсем перестала слушать, от волнения — смотрела, как слушает Монахов…

— Скоро конец, — сказал Ленечка.

Беги скорей. Нас взяли на прицел.
Нас окружили ложные понятья!..
Стой до последнего. Пока не жив, но цел.
Ты не прорвешь их ватные объятья.

Вот формула! «Пока не жив, но цел».—
Наркоз, эфир, фасованная прана…
Ты опоздала, я же — не успел.
Ты никогда не просыпалась рано…

Приснись себе. На мой не-мой звонок
Открой босая… Это я. Не рада?..
Не открывай. Взгляни в дверной глазок —
Увидишь отворенной клетку сада.

И нет меня. И будто глубоко
Внизу обрыв. Туман пустой клубится.
Как пролитое мимо молоко…
Твой дом отплыл, отчалил, моя бикса!

А ты осталась на его борту
И смотришь в пустоту припухшим взглядом…
И привкус металлический во рту…
И на лице твоем легка досада.

Ты и не знала, что в саду — обрыв…
Крик петуха застыл там так высоко! —
Вниз не смотри… Калиточку прикрыв,
Ступай домой. Расстанемся до срока.

Все молчали.

— Раньше было лучше, — ревниво сказала Наташа.

— Правда? — с готовностью откликнулся Ленечка. — Мне тоже сейчас не понравилось. Да ну их! — легко отмахнулся он.

Монахов же наконец проникся. А ему как раз очень понравилось — он счел должным сказать об этом и почему-то покраснел.

— Правда? — с Ленечкиной готовностью откликнулась Наталья. — Ну ты, Монахов, молодец! Я не ожидала. А что я говорила? — торжествовала она. — Сам видишь.

Монахов, не глядя на нее, извиняясь и опять краснея, попросил даже переписать стихи.

— Так я вам сейчас перепишу, — согласился Ленечка, благодарно захлопал ресницами, закивал и сел с ним рядом, как с другом. Монахов поразился этой перемене — или с самого начала он все не так понимал?