И здесь мы ставим точку, как памятник, — памятник самой беззаветной и безответной любви.
И обнаруживаем себя, слава богу, в своем, в собственном времени. НАШЕ время (мое и ваше): под утро 25 августа 1985 года.
Дерево 1971—1997
…промчалась четверть века!
Похороны семени
Хоть что-нибудь додумать до конца! —
обидней и отрадней нет венца…
Арифметических страстей четыре действа,
а целое число одно — один, один!
Иррацьональный бред — есть опыт кратной дроби:
двенадцать восемнадцатых… ноль, запятая, шесть…
шестерок ряд уходит в бесконечность, вильнув апокалипсиса хвостом…
Хоть раз совсем понять и разделить остаток
на самого себя — такое счастье!
не жить небрежностию жизни и надежды:
деление на единицу — есть реальность…
смерть — целое число!
Но разуму безумье неопасно —
и иррацьональное зерно у
ченым учтено
с спокойствием ужасным:
"Ну, что же, здесь не сходится всегда".
Так право человека — есть свобода
подумать ложно, рядом с мыслью — право.
Так разуму безумье неопасно…
Как будто бы! Есть мера одиночеств,
каких никто не знал, кроме тебя,
хотя бы потому, что их изведать —
и есть задача; шифр ее таит
возможность продолженья, и остаток,
как он ни мал, есть завтрашний твой день.
Каким бы способом Творца загнал Спаситель
иначе продолжать ошибку рода?
Какая, к чорту, логика в Твореньи —
оно равно лишь самому себе!
Нас заманить в себя гораздо легче,
чем в землю семечки… И семя есть мы сами.
Смертелен наш разрыв! Такая пошлость
не понимать, что только в нас есть жизнь!
Не нам кичиться бедностью с тобою,
держась за схемы общего удела!
Не отпереть нас рабскою отмычкой
боязни быть отвергнутым… Глаголы
"отдать" и "взять" имеют общий смысл:
ВСЕ не берет НИКТО. ВСЕ никому не надо.
Доставшееся мне… И мера одиночеств — и есть
запас любви, не вскрытый никогда.
Мне надо умирать ежесекундно!
Мне хоронить себя так не опасно,
как разве дерево хоронит семена…
Их подлинно бессмертье: без разрыва
из смерти — жизнь. Таит в себе дискретность
наличие души. Через какие бездны
придется пролететь, чтобы достичь
того, что дереву дано и так. Жалеть
об этом, право, нам не праздно:
однажды перестать стараться быть понятным —
и самому стать тем, что можно понимать.
1971
День рождения
Оставим этот разговор…
нетелефонный… Трубку бросим.
В стекле остыл пустынный двор:
вроде весна. И будто осень.
Вот кадр: холодное окно,
Ко лбу прижатое в обиде…
Кто смотрит на твое кино?
А впрочем, поживем-увидим.
Вот счастье моего окна:
закрыв помойку и сараи,
глухая видится стена,
и тополь мой — не умирает.
Печальней дела не сыскать:
весну простаивая голым,
лист календарный выпускать,
вчерашний утоляя голод.
У молодых — старее лист…
и чуждый образ я усвою:
что дряхлый тополь шелестит
совсем младенческой листвою,
что сколько весен — столько зим…
Я мысль природы понимаю:
что коль не умер — невредим.
Я и не знал, что это знаю.
Что стая вшивых голубей,
тюремно в ряд ссутулив плечи,
ждет ежедневных отрубей
(сужается пространство речи!) —
и крошки из окна летят!
Воспалены на ветке птицы:
трехцветный выводок котят —
в законных крошках их резвится.
Вот — проморгали утопить —
И в них кошачьей жизни вдвое;
проблема "быть или не быть"
разрешена сама собою.
Их бесполезность — нам простят.
Им можно жить, про них забыли…
И неутепленных котят
подобье — есть в автомобиле:
прямоугольно и учтиво,
как господин в глухом пальто,
в конце дворовой перспективы
стоит старинное авто.