Ему задуман капремонт:
хозяин, в ясную погоду,
не прочь надеть комбинезон…
В решимости — проходят годы!
Устроился в родном аду,
ловлю прекрасные мгновенья…
В какую жопу попаду
я со своим проникновеньем?!
Котятам — сразу жизнь известна,
авто — не едет никуда,
соседу — столь же интересно
не пожинать плодов труда…
И мне — скорей простят небрежность,
чем добросовестность письма:
максимализм (души прилежность) —
есть ограниченность ума
и — помраченье.
Почернели
на птицах ветви. Лопнул свет.
Погасла тьма. И по панели
пронесся мусор. И — привет!
В безветрии — молчанья свист,
вот распахнулась клетка в клетке —
и птицы вырвались, как хлыст,
оставив пустоту на ветке.
Двор — воронен, как пистолет,
лоб холодит прикосновенье…
и тридцать пять прожитых лет —
короче этого мгновенья.
И — в укрощенном моем взоре —
бесчинство ситцевых котят,
и голуби, в таком просторе,
с огромной скоростью летят.
1972
Открытое окно
Переделкино,
3 часа ночи 25 января 1980 года
(действительное происшествие)
И он мне грудь рассек мечом…..Свеча горела.
Мой друг сидел, не уходил,
бубнил, как эхо.
И не было взаимных сил,
чтоб он уехал.
А я сидел, а я кивал,
мне было плохо.
Пока он все-таки не встал —
простор для вздоха…
И я, с избытком широко,
раскрыл окошко: мол,
воздух зимний и покой —
не так, мол, тошно.
И отвратительный комок
из одеяла
в пододеяльнике, как мог, расправил…
Стало
мне легче, тише, я остыл…
И было небо
рассветно-красным и пустым.
Сон сном и не был.
Хотел я выскользнуть в окно,
и в одеяле,
взлетел как целое одно
на пьедестале.
Но воздух зимний охватил
нагое тело,
и я упал на пол без сил.
Такое дело.
Не узнавал себя в зеркальном отраженьи.
Как труп, я на полу лежал,
как в пораженьи.
Тогда приближилось Оно —
не чорт, не ангел —
как будто бы влетел в окно
пришелец наглый.
Он был невидим, ощутим,
брезглив, печален —
не шестикрылый серафим,
а так — начальник…
И он за член меня схватил,
как для упора.
И потянул. Но отпустил
довольно скоро.
К моей груди он приложил
как будто руки,
проник между костей и жил
с чутьем хирурга.
И было мне в его тисках
совсем не больно,
когда б не жалкий этот страх:
мной — недовольны…
Я перед ним лежал как труп,
не в силах всхлипнуть…
И он нащупал во мне куб,
паралле…пипед.
И он шкатулочку извлек,
чуть-чуть натужась…
тогда пустой мой кошелек
заполнил ужас.
Как будто бы я сейфом был,
комодом, шкафом…
А Он мне дверцу отворил,
полез за шарфом
или за чем-нибудь еще,
понастоящей…
И вот — нашел иль не нашел?..—
задвинул ящик.
И впечатленье таково,
по удаленьи:
во мне лежала вещь Его
на сохраненьи…
Поковырявшись, он исчез,
как снявши мерку,
и за окном шуршал, как лес.
ища тарелку…
Ах, что же сделал Он со мной?..—
догадка тщится.—
С моей единственной, родной,
Его вещицей?
Кто это был?! Проверка, сон,
предупрежденье?
профилактический ремонт?
иль вновь рожденье?
Он удалил или принес?
вложил иль вынул?
вернул, почистив?.. — вот вопрос!
не только символ.
Лежал я, тая, не дыша —
вершилось дело:
со мной творилася душа,
во мне болела.