— Побойся Бога, Иван Палыч! Недавно ж совсем заказывал…
Луженый голос Ольги Яковлевны звучал громко и грозно.
— Так это… На тиф сильные подозрения! — не стал скрывать визитер. — Вот и нужно… Да, как там Виктор Иваныч? Лечится?
— Домой уже выписали, Слава Богу! — секретарша широко улыбнулась и выпустила дым. — Скоро на службу вернется. А то я тут пока за всех. Тяжеловато! Да, Иван Палыч… Вы «Ведомости» вчерашние читали?
— Нет… А что такое?
— Так опять Милюков! Такую речь задвинул… Сильно, сильно! И не побоялся ведь никого!
— Ну, политика — она политика и есть, — застегивая пальто, индифферентно отозвался Иван Палыч. Уж чего, чего, а политики ему хватило вполне! Едва жив остался.
— Так, где, говорите, аптека-то?
— На Второй Дворянской… Аптека Якова Евтюхова. Там витрина большая — увидите.
Аптеку доктор решил оставить на потом. Чтоб не таскаться по всему городу с полным саквояжем лекарств. Да еще каких!
Поймав извозчика, молодой человек первым делом поехал к Нобелю, в контору, где переоформил договор на продукцию второго класса. Мотоцикл-то… Может, и правда — бензин тому причина?
Покончив с этим делом, Иван Палыч добрался до городского госпиталя на попутном грузовичке — как раз шел от конторы. Шофер — молоденький солдатик с погонами младшего унтера — оказался парнем словоохотливым… и неожиданно умным, поскольку в политические темы не лез, а весь разговор сводил к разного рода техническим устройствам.
— Вот, взять хотя бы граммофон! Стоит тридцать рублей. Хорошо стоит! А звук не регулируется совсем! А ведь бы бывают же случаи… если, к примеру, с барышней там… когда бы и потише нужно… Резистор бы, что ли, какой…
Граммофон…
А что, если купить в подарок Анне Львовне пластинку с популярными песнями? Даже не одну… Аннушка ведь музыку любит! Хорошая мысль… спасибо шоферу — подсказал…
— Вот здесь вот я сойду! Спасибо… Удачи!
— И вам!
Соскочив у госпиталя, Иван Палыч поднялся по широкому крыльцу и первым делом направился к дежурной:
— Я врач, из Зарного. Мне бы с каким свободным коллегой посоветоваться.
— Из Зарного? — миловидная сестричка в глухом серо-зеленом платье и такой же шапочке с красным крестом вдруг улыбнулась. — Знаю Зарное. Бывала когда-то там, на усадьбе, в гостях…
— У Ростовцевых?
— Да… А вы их знаете?
— И Веру Николаевну, и Юру… и даже еще… Ксению… — тут доктор неожиданно для себя покраснел.
— Вот славно! Право же, славно! — обрадовалась сестричка. — А мы полгода уже не виделись — все некогда… Как там Верочка, Юра?
— Потихоньку… в порядке все…
— Поклон им передавайте. От Юленьки Лихоносовой… Мой папенька с их отцом — в одном штабе! Да, а насчет коллеги… Через полчасика Николай Саввич освободиться после обхода. Он всегда в ординаторской обедает. Подождете?
— Ну, конечно же. А подскажите, в какой палате господин Гробовский? Алексей Николаевич, поручик… с пулевым…
— Гробовский? — сестричка покачала головой. — А вы друг его?
— Ну-у-у…
— Выпишем его скоро. Путь дома долечивается! Понимаете, все время нарушает режим! Вечно у него какие-то люди, то сам куда-то уходит… И, главное, главврач ему ничего не говорит! Ну, так же нельзя! Может, вы скажете… Вот и сегодня открыл окно и мальчишку-газетчика позвал!
— Прямо в палату⁈
— Ну, что вы! В коридор…
В коридоре же доктор Гробовского и обнаружил. В халате поверх полосатой больничной пижаме, тот сидел на скамеечке у окна и внимательно читал газету. Время от времени ругаясь вслух.
— Вот же, сволочи! Ну, что же вы такое творите-то?
— Что такое, Алексей Николаич?
Поручик поднял глаза:
— А-а! Спаситель! Не ждал, что заглянешь… Ну, здоров будь!
— И вам не хворать, — усевшись рядом, хмыкнул доктор. — Честно сказать, по пути заглянул… Жду коллегу. Да что же там такое пишут?
— А вы не читали?
— Нет.
— Ах, да… у вас там, в деревне… Смотрите, что этот гад говорит! — Гробовский с выражением зачитал вслух. — «Что это? Глупость или измена?»… А? Каково? Так полоскать высочайшую семью! На всю Россию… На всю! Ну, совершенно никакого уважения! И это — на руку врагам. Э-эх, в старые бы времена… Вот же ж гад-то!
— Алексей Николаич, это вы про кого?
— Да про Милюкова ж! А еще профессор! Навыбирали на свою голову… И куда только цензоры смотрят? Ага! Знаю, куда. Столичные-то газетки себя такого не позволяют! А вот всякие подметные листки… Ух! Прижмем, гадин!
Так вот время и пролетело — быстро. Иван Палыч и пары фраз не смог сказать — все слушал.