- Конечно. – широко улыбнувшись, Гога взглянул погрустневшей Алисе в глаза. – Наверняка она сейчас, – он прищурился от удовольствия. – потягивает где-нибудь свежую кровь и напевает… Джингл бэлс, джинг бэлс!-
Но не успел Гога начать, как развернулся и начал спешно убегать от вновь разгорячённой Алисы всё кричащей:
- Сейчас я устрою тебе полный Джингл Бэлс!
***
- Джингл Бэлс, Джингл Бэлс,
Джингл ол зэ вэй, – напевали люди вокруг.
Лондон… Прекрасные снежинки всё кружат в воздухе. Прохлада, лёгкий туман и… Ах, эта музыка! Всюду слышны поздравления. Тут и там… Тут и там… Католики ныне празднуют канун Рождества. Годы уходят, а привычки остаются. И вот так привычно, пока все обыкновенные люди празднуют, миссис и мистер Мрак прогуливаются по постепенно опустошающимся улочкам окраин Лондона.
Вот Биг-Бен виден с такого расстояния, что сложно поверить, что это вообще он. Вот люди так спешат домой, словно если не успеют, им это жизни будет стоить…
- Ха-Ха! – посмеялась Милли, прикрывая рот.
- Что? – приподнял брови Мафия, всё придерживая леди за вторую руку. – Что такого смешного ты услышала в этот раз?
- Да так, просто… Посмотри-ка, как выглядит вот этот… э… еврей? – рассмеявшись ещё звонче, Милли удержалась от падения на скользкой дорожке с помощью Мафии, а затем изящно оправила платье.
- Да уж, одежда нынче… Та ещё. – посмеявшись, Мафия аккуратно оправил перчатку миссис Мрак и поцеловал тыльную сторону руки, отчего в воздух взметнулось лёгкое облачко пара.
- Спасибо. – мило улыбнулась девушка, вновь прикрыв мягкие белые губы.
- Всегда пожалуйста. – поцеловав Милли в лоб, Мафия вновь взял леди под руку и осторожно повёл её вперед по улице, пока гул огромных часов, лишь слегка доносящийся до этих мест, продолжал звенеть в воздухе.
Снежинки всё кружили неспешный танец, пока песни постепенно смолкали, а люди уходили в дома. Уходила толпа… Оставался лишь снег, всё кружащий и кружащий. Золотистый свет фонарей, отражаясь от снега, освещал всю улицу, по которой шли двое влюблённых, всё удаляясь от мечтательной одинокой фигуры, неспешно следующей за ними.
Алан Роуз, прогуливаясь на окраине Лондона, любовался старинными зданиями, крохотными домами, облюбленными дорожками… Эти места ныне так напоминали центр Лондона много-много лет назад…
- Джингл Бэлс, Джингл Бэлс… – посмеялся Алан, останавливаясь на перекрёстке и окидывая весёлым взглядом старое заброшенное кирпичное здание.
Ветхие выцветшие бумажные и неоновые светящиеся вывески, ныне уже, наверняка, пришедшие в негодность, были укрыты охапками снега. Крыша немного покосилась, а заколоченные двери парадного входа облезли. Золотистый свет фонарей не попадал на это заброшенное здание, отдалённо напоминающее ресторан. И от этого оно казалось даже более живым, нежели чьи-то освещённые дома.
Притворно вздохнув, отчего в воздухе повисла лёгкая белая дымка, Роуз обернулся, глядя вслед уходящей в туманную снежную улочку паре. Он прищурился и улыбнулся, словно бы вспоминая что-то, и двинулся вслед за ними. Таинственные воспоминания давно ушедших лет вновь, словно кружащий снег, окутали голову Алану, отчего приятный сладковатый привкус на языке и кружащие в животе бабочки всё больше доставляли ему удовольствия.
- Ах, какая зима… – выдохнул Роуз, обнажая свои клыки. – Словно на десятки лет назад вернулся… – и он тихо побрёл по заснеженной улочке.
***
На Биг-Бене били куранты, оповещая всех жителей Лондона о наступившей полуночи. Холодный зимний воздух сковал стрелки часов, но они и не думали останавливаться. И вместе с одиннадцатым звонком двери ресторана приоткрылись. Сначала оттуда показалась маленькая белая перчатка, затем рука, на которую была надета та самая перчатка, а потом и её хозяйка. Девушка сделала осторожный, но широкий и быстрый шаг в сторону улицы, когда за её спиной с жутким грохотом закрылись старинные двери. Девушка с силой выдохнула, так что клубы белоснежного пара вырвались из её приоткрытого ротика. Потом она ещё раз глубоко вдохнула холодный воздух, пропахший местным алкоголем, и вновь, так же как и в первый раз, тяжело выдохнула. И из её рта опять вырвалось небольшое белёсое облачко пара. Но, то ли было столь холодно, что воздух, вырывающийся из глубины незнакомки, казался невероятно горячим, то ли наоборот: её дыхание было столь холодно, что даже зимняя стужа не могла сравниться с ним. Она раз за разом, упиваясь, глотала этот ледяной стоячий воздух, а затем, как в небытие, запрокинула голову и зажмурилась от удовольствия. Скоро она вновь распахнула свои чарующие огромные глаза, но её дыхание успокаивалось, покачивание плеч уменьшалось, и, в один миг, оно и вовсе полностью прекратилось. Её дыхание замерло и она, недвижимо, не моргая, смотрела вдаль. Будто кукла, она не издавала ни звука, даже воздух, казалось, замирал вокруг неё. Её мраморно-белая кожа сливалась бы с окружающим её снегом, если бы не ночная мгла. Словно из фарфора, её лицо было прекрасно, молодо и свежо – идеально во всех отношениях. Даже её, будто стеклянные, тёмные, из-за огромных зрачков, глаза, казалось, принадлежали неживому существу. Её прекрасные, длинные, отдающие золотистым блеском, коричневые волосы ниспадали до самых колен, что ещё больше делало её куклой. Ведь не может же человек в такой мороз не замёрзнуть, находясь на улице в одном лишь тонком пальто. Но пальто это тоже, будто на куклу, было чудно и изящно скроено из бархатистой серой ткани и едва ли прикрывало колени. Под ним лишь слегка проглядывался подол пышного вечернего платья красного цвета. Лишь оно, да ещё изящные туфельки на высоком каблуке свидетельствовали о недавней встрече. Пожалуй, этой прекрасной фарфоровой кукле даже и не нужна была эта одежда. Это пальто, эти туфельки – они, как и на обычных кукольных игрушках, просто были декорацией, прикрывающей истинную красоту – белую фарфоровую кожу и мягкие складки на ней, пышные груди... Но дети привыкли, что на людях должны быть какая-то красивая одежда, вот и эту куклу они нарядили в изящный наряд. Эту прекрасную фарфоровую куклу…